Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский
Через час, когда основная работа была сделана и женщины, отогревая окоченевшие пальцы над жаровней с углями, купили по чашке горячего сбитня, разговор невольно перешёл на жизнь «у господ».
– А у тебя, Марфа, как? – спросила Фёкла. – Капитан-то твой, Артамонов, небось, на учениях аль в приказе день-деньской?
– На учениях… – буркнула Марфа. – У них теперь не учения, а сплошная суета. Приёмы, визиты. К нему вчера, слышь, сам генерал-полицмейстер Девиер заглядывал. О чём говорили – не знаю, за дверью. Только капитан после того хмурый ходит, будто похороны предстоят, не приём.
Сердце Дуняши ёкнуло. Девиер – правая рука Меншикова в полицейских делах. Если он посещал капитана Преображенского полка, имеющего и тайную част службы, значит, дело пахло чем-то очень серьёзным, возможно, связанным с охраной предстоящей церемонии.
– Может, к празднику готовятся? – осторожно вставила Дуняша, поправляя платок на Алёше. – Слышала, в Кунсткамере скоро большое открытие, сам государь будет.
Марфа метнула на неё быстрый взгляд.
– Будет, – коротко подтвердила она. – Только праздник этот… не добрый он, мне сдается. Уж больно много чужеземцев вокруг того дела вертится. И наш-то капитан приставлен к одному из них – к князю Голицыну, что из Москвы приехал. Охрану ему, вроде, обеспечивать.
– Князю? – сделала удивлённое лицо Дуняша. – Да зачем ему, такому важному, охрана от армейского капитана?
– А чтоб свои же не подсидели, – мрачно пояснила Марфа. – Там, наверху, свои драки. Только дерутся не кулаками, а похуже. А я вот того англичанина, что при князе приехал, видела. В очках, лицо бледное, руки тонкие. Носит с собой какой-то ящичек, не расстаётся. Как шпынь какой. И смотрит на людей… будто они не люди, а букашки. Толкнул меня, старую, на улице, даже не извинился. Сквозь меня прошёл, будто через пустое место. Беспутный.
В голосе Марфы звучала не просто обида, а глубокая, вековая неприязнь ко всему чужому, наносному, не укоренённому в родной почве. Эту неприязнь Дуняша понимала лучше, чем кто-либо. Она сама чувствовала себя чужой в этом городе, построенном на костях.
– Страшно, – тихо сказала Дуняша, глядя прямо на Марфу. – Когда такие люди у власти. У них и души-то, поди, нет, одна расчётливость. Мне за сына страшно. В каком мире ему жить-то придётся? Среди таких?
Эти слова, сказанные просто, от сердца, попали точно в цель. Марфа перестала пить сбитень, её суровое лицо дрогнуло. Она долго смотрела на Алёшу, на его беззащитное, спящее личико.
– У меня сына на войне со шведами убили, – неожиданно, отрывисто выдавила она. – Внуков нет. Капитан мой – он как сын теперь. Честный он. Не берёт, где не положено. За это его и не любят. И теперь втянули в эту канитель… Чую я, дело тут нечисто.
Наступила пауза. Фёкла, понимая, что разговор зашёл в опасные дебри, засуетилась, собирая мокрое бельё в узел. Дуняша же, сделав глубокий вдох, решилась на отчаянный шаг.
– Марфа Васильевна, – сказала она, опустив голос так, что слышно было только старухе. – Я неспроста. Я знаю про то, что нечисто. Я… мы с мужем знаем. Мы из Архангельска. Мы видели, как грузы для этого князя шли. И знаем, что в них. Не подарки, а гибель. Для государя.
Марфа замерла. Её глаза, маленькие и острые, как у птицы, впились в Дуняшу.
– Ты кто такая? – прошептала она.
– Такая же, как ты. Мать. Которая хочет, чтобы её ребёнок жил. И чтобы государь жил. Они хотят его отравить. На том самом празднике. А ваш капитан, честный человек, будет невольно тому способствовать, охраняя убийцу.
– Докажи, – коротко бросила Марфа, но в её голосе уже не было недоверия, был холодный, сосредоточенный интерес.
– Доказательства у моего мужа. Бумаги. Расшифровки. Он офицер, мичман Калмыков. Его послали сюда с этим делом, а теперь бросили. Мы как в ловушке. Нам не к кому боле обратиться. Только… только к честным людям. Умоляю вас, Марфа Васильевна! Передайте вашему капитану. Пусть он даст нам, хоть на пять минут, аудиенцию. Муж мой знаком с ним. Мы всё расскажем и покажем. Если он не поверит – арестует нас. Я готова.
Она говорила без пафоса, устало и страстно одновременно, и эта искренность была сильнее любых клятв. Марфа молчала, её пальцы нервно теребили край платка. В её глазах шла борьба: страх перед последствиями, недоверие к незнакомке и глубокая, выстраданная ненависть к тому «беспутному», что толкнул её на лестнице и смотрел на людей как на букашек.
– Дай мне этот свёрток, – вдруг сказала она, кивая на небольшой холщовый узелок, который Дуняша, по договорённости с Денисом, принесла с собой. Там лежало краткое, написанное Денисом, изложение дела без имён и шифров, и кусочек воска с оттиском печати с ящика Вешнякова – единственная вещественная улика, которую они рискнули взять с собой.
– Передам, – твёрдо сказала Марфа, забирая узелок и мгновенно пряча его в складках своей огромной кофты. – Сегодня же. А теперь уходи. И чтобы мы с тобой сегодня больше не виделись. Завтра, в это же время, будь здесь. Если капитан захочет слушать – будет знак. Не будет знака… считай, я ничего не получала, и береги, дурёха, ребёнка.
Она резко отвернулась и снова принялась яростно тереть уже почти чистое бельё, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Дуняша, с бьющимся сердцем, поклонилась в спину и пошла за Фёклой, которая смотрела на неё круглыми от ужаса глазами.
Весь остаток дня в избе боцмана царило напряжённое молчание. Денис, узнав о переданном свёртке, ходил из угла в угол, как тигр в клетке. Пашка точил свой нож, что было верным признаком его крайнего нервного напряжения. А Дуняша, казалось, была спокойна. Она кормила Алёшу, перебирала их скудные пожитки, но её взгляд часто уходил в одну точку, за окно, где над крышами слободы высились леса строящейся Кунсткамеры.
Вечером, когда уже стемнело, в слободе поднялась суета. Послышались окрики, лай собак. Пашка, выглянув в смотровую щель в ставне, доложил:
– Патруль. Городовые. Идут по дворам. Спрашивают кого-то.
Холодный пот выступил
