Флетчер и мятежники - Джон Дрейк

всем этим заигрываниям, которые она неистово поощряла, было то, что Марлоу начал заметно заводиться, готовясь на меня напасть. Разумеется, это она его и науськала, и, разумеется, продолжала источать сладость и благоухание, но он был ее послушным орудием, и именно ему предстояло сделать за нее всю грязную работу. Пару раз, когда никто не видел, она презрительно усмехнулась мне, и на лице ее было гадкое выражение триумфа.

Я видел, к чему все идет, за несколько дней, и делал все, что мог, чтобы этого избежать. Как и Фрэнсис Стэнли. Он попытался образумить Марлоу и за свои старания был сбит с ног — на шканцах, на виду у всех. На корабле воцарилась ошеломленная тишина, ибо вся команда знала, какими друзьями были эти двое, и это перетянуло еще нескольких матросов на мою сторону. Но бедняге Стэнли пришлось сойти вниз со слезами на глазах. Думаю, это было больше от горя, чем от боли, но, клянусь Юпитером, вид у него был подавленный.

Я, со своей стороны, как мог ухитрялся держаться от Марлоу подальше, что довольно трудно на борту брига в открытом море. Я проводил как можно больше времени на баке, и когда под тем или иным предлогом Марлоу шел на нос, я был с ним так вежлив, как только умел. Но это не мешало ему поносить и оскорблять меня, и дело дошло до развязки, когда мы проходили между Большим Багамой и оконечностью Флориды. В тот день, после завтрака, Марлоу вышел на палубу с абордажной саблей на боку и еще одной в руке. Он прошел прямиком на бак и подошел ко мне. За кабельтов против ветра от него несло выпивкой, а сам он был бел от ярости.

— Эй, ты, — сказал он, — проклятый англичашка-ублюдок! Будешь драться как мужчина, или мне зарубить тебя, как трусливую, кровожадную свинью, какая ты и есть?

Через его плечо я видел ее — она стояла достаточно близко, чтобы все хорошенько рассмотреть, и ее большие глаза горели от возбуждения.

— Я не буду с тобой драться, Марлоу, — сказал я и повернулся к нему спиной. — И не думаю, что ты из тех, кто ударит безоружного.

Сердце мое тяжело стучало, но я смотрел вперед, за бушприт, под раздувшийся стаксель, и изучал волны. На бакборте даже виднелась темная полоска побережья Флориды.

Но раздался звон обнажаемой стали, и что-то с жуткой силой ударило меня по левому уху. Я развернулся, думая, что он меня убил, и поднял руку, чтобы нащупать глубокую рану на голове. Но нет, он ударил меня плашмя.

— Теперь будешь драться? — взревел Марлоу и бросил к моим ногам обнаженную абордажную саблю.

Он наклонился вперед, его клинок был поднят и дрожал от бушевавших в нем страстей.

— Ты не можешь со мной драться, — в отчаянии сказал я. — Я служил на военном корабле Королевского флота. Я обученный боец. Это будет убийство. — И это была правда. Он был крепким малым, но мне не ровня. Я был моложе, быстрее, с более длинными руками, и повидал куда больше боев, чем он. Говоря по-простому, я уже убивал людей, а он — нет.

Вжик! Он полоснул меня острием по щеке, и хоть я и отпрянул, он все же пустил кровь. Тогда я понял, что драться придется. Либо так, либо меня зарежут.

— Дерись! — сказал он. — Проклятый убийца женщин! Вор и ублюдок!

Я посмотрел вниз, на абордажную саблю, лежавшую на палубе.

— Ты убьешь меня, если я дотронусь до нее! — сказал я, ибо мне пришлось бы склониться перед ним, чтобы поднять ее.

Как я и надеялся, он отступил на два шага.

— Вот! — сказал он. — Поднимай эту треклятую железяку и защищайся.

Ничего другого мне не оставалось. Я схватил оружие и вскинул его как раз в тот миг, когда он обрушил свой клинок в сокрушительном ударе, который, попади он в цель, рассек бы меня до подбородка. Но я отразил удар и отскочил. Он не был фехтовальщиком, но был полон ненависти и лез вперед с безумной отвагой, размахивая саблей направо и налево.

Дзынь! Лязг! Дзынь! Клинки высекали искры и звенели, пока я отступал. В таком деле о простой защите не может быть и речи. По крайней мере, для меня. Мне доводилось сталкиваться с фехтовальщиками (Александр Койнвуд — ярчайший тому пример), настолько искусными, что они могли просто парировать удары и выпады, пока противник не выдохнется. Но я не таков. Ни по способностям, ни по склонности. Я всегда стараюсь избегать драки, если могу, но если кто-то пытается меня убить, то я пытаюсь убить его, и лезу в драку не на жизнь, а на смерть.

Именно так я и поступил с капитаном Марлоу. И вот я достал его справа в шею — если вам интересно, именно туда приходится большинство смертельных ударов в схватках на абордажных саблях между правшами. Мне это сказал один флотский хирург, а уж он-то должен знать. Марлоу рухнул с перерубленной до кости глоткой и через несколько секунд закрыл глаза, пока кровь еще била фонтаном из огромных перерезанных сосудов.

— Черт побери! — сказал я и швырнул абордажную саблю за борт со всей силы.

Я тяжело дышал, весь в поту от страха и потрясения смертельной схватки, а кроме того, от отвращения, и не только. Меня переполняли горе и стыд, ибо, проживи я хоть сто лет, не перестану жалеть, что убил этого бедолагу. Он был хорошим моряком и порядочным человеком, с семьей и иждивенцами. Его втравили в драку, которую он не затевал, и, более того, в драку, в которой у него было мало шансов на победу. Я бы даже осмелился предположить, что мадам пыталась уговорить Марлоу убить меня исподтишка, но он на такое не опустился. Думаю, так и было, поскольку именно это она и попыталась сделать в следующий раз.

Но когда Марлоу умер в окружении своих изумленных матросов, я увидел, как она пожала плечами, повернулась на каблуках и сошла вниз, без сомнения, чтобы строить новые козни.

Тем временем подошел Стэнли и отвел меня в мою каюту, чтобы я мог посидеть и немного прийти в себя. Никто не встал у меня на пути и не пытался остановить. Команда была так же ошеломлена поведением своего капитана, как и я, и это, скорее, снова склонило чашу весов в мою