Сыновья - Градинаров Юрий Иванович

– Со взяткой ко мне не обращайся! Я юрист и не могу идти против собственной совести, даже если это касается собственного брата. Дело ведёт контрразведка. А она неподкупна при любой власти. И при моей жене веди себя прилично. Не вытаскивай наружу свою купеческую разнузданность. Мне, как сыну, бывает стыдно за тебя.

– Ну, спасибо, сынок, за приют! Я лучше уйду жить в гостиницу, чем слышать твои упрёки!

И в тот же вечер переселилась в дом Кусковой.

В начале мая Сотникова в сопровождении конвойных доставили арестантским вагоном в Красноярск. После иркутской камеры решётчатое окно вагона казалось арестованному большим благом. Он видел свет, людей на полустанках, а проезжая станцию Заларинскую, вспомнил, как лет пятнадцать назад они навестили ссыльного отца. Тогда он наставлял его с Киприяном: «Только не вступайте в конфликт с властью! Проглотит, не пережёвывая!» «Забыл я совет отца, – думал Александр, – или посчитал его устаревшим. А он оказался очень злободневным».

Седьмого мая его, в качестве обвиняемого, уже допрашивал следователь Красноярской губернской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, а восьмого мая – брата Киприяна в качестве свидетеля.

Александру вменялись в вину, исходя из доноса, разговоры о приходе в Сибирь японцев, об отделении большевиками церкви от государства и аресте товарища Ленина.

Александр был взбешён. Он ни с кем не вёл никаких разговоров на подобные темы ни на прогулках, ни в столовой.

– У вас не хватает аргументов для расстрела, что вы собираете всякие доносы лживых подручных? – спросил он у следователя. – Мне стыдно получать расстрел за какую-то выдуманную ерунду. Казаки, узнавши, смеяться будут над вашим правосудием. А что касается доноса относительно моих слов о приходе японцев, упразднении церкви и аресте товарища Ленина, то заявляю, это – чистая ложь.

– Я готов вам поверить, Александр Александрович, но протоколы допросов участников казачьего мятежа и торгашинцев, проведённых сразу после вашего ухода с дивизионом, говорят о другом. Там есть показания ваших казаков Безова, Шахомоданова, семинаристов Мащенко, Роббока, протодьякона Устина и других. И все они не в вашу пользу. Но, даже и без свидетелей, организованный вами мятеж заслуживает исключительной меры, – ответил следователь.

Киприян Сотников просил следователя смягчить вину брата, убрать из дела прямые, ничем не подтверждённые, улики и уверял, что Александр принесет пользу России:

– В настоящее время я считаю его не опасным для советской власти. Наоборот, как специалист, знающий условия Туруханского края, он может быть полезным для республики, взявшись за обеспечение Усть-Енисейского порта норильским углем.

Но следователь был неумолим.

– Вы же юрист, Киприян Александрович! А предлагаете мне пойти на нарушение, на изъятие из дела материалов. Вы бы сами согласились пойти на такое?

– Нет! – ответил Киприян Александрович и добавил: – Ну что ж! Тогда что заслужил, то и получит! Против совести я не пойду!

Свидания разрешались один раз в месяц.

Мать пришла, принесла Александру чистое бельё, кусок мыла, буханку хлеба, два куска сала, сахара, баранок и три малосольных сига. Жаловалась на Киприяна, что тот не хочет помочь. Была обозлена, что в низовье сворачивается торговля, купцов высылают в Красноярск, Енисейск, отбирая дома, лавки, лодки, снасти. Теперь обеспечивать товарами северян будет какое-то казенное объединение. Его ещё не учредили, а купцов выпроваживают.

– И дядя Иннокентий, и я собираемся на будущую навигацию в Красноярск. А медь и уголёк наши – плакали. Заберёт государство залежи и копейки не заплатит.

– Не жалей, мама! Лишь бы польза России была. Николай Урванцев – парень хваткий! Докажет, что там, в недрах тундры, лежат несметные богатства. Только всё будет без меня.

– Чем они тебе грозят, сынок? – спросила мать.

– Расстрелом, мама! Я к этому готов! Страх из меня ушёл.

Елизавета Никифоровна сидела и молча смотрела на сына. На лице не было ни жалости, ни сострадания к нему. Потому что она не представляла, что её сын, её Сашка, её гордость, может умереть в этом мрачном застенке.

– Да неужели тебя никто не сможет защитить? Раньше ты был нужен всем в этом клятом Красноярске: и Совдепу, и военному гарнизону, и Томской областной думе, и Енисейскому казачеству. А теперь и слова некому за тебя замолвить. Помнишь, покойный дед Збигнев говорил, что Родина быстро забывает преданных ей сынов.

– Ладно, мама! Не я один такой. Сейчас сотни тысяч кладут головы на плаху, не ведая во имя чего! А некоторые бежали за кордон. Предали Россию, лишь бы себя спасти. Совесть им судия – этим трусам.

– Время! – напомнил надзиратель.

– А с Киприяном помирись! Он бессилен что-либо сделать!

Обнялись. Теперь у матери покатились слёзы.

Через неделю приехала Шарлотта с сыном. Киприян договорился с надзирателями о её свидании. Ожидая встречи с Шарлоттой и сыном, Александр написал письмо Урванцеву, чтобы передать с женой.

Шарлотта заплакала, увидев постаревшего, осунувшегося мужа. Эраст сел на колени и гладил двумя пальчиками шершавую щеку отца. Александр молчал, ком стоял в горле, подкатывали слёзы.

– Не удалось нам, Лотточка, продлить нашу любовь! Как быстро угасло, казалось, ярко вспыхнувшее счастье, счастье упоения жизнью! За короткую жизнь я усвоил её достоинства и пороки, быстро повзрослел благодаря неспокойному времени. Двадцать третьего мая будет принято постановление Красноярской губернской Чрезвычайной комиссии. Я не жду помилования, поскольку делал всё во имя России.

Он замолчал. Спазмы перехватили горло. Слёзы сбегали по щекам и с подбородка капали на голову сына.

Шарлотта всхлипывала:

– А, может, обойдётся, Сашок! Может, тебя помилуют и заменят смертную казнь тюрьмой. Я буду ждать тебя всегда, только ты не уходи из жизни.

– Я, Шарлотта, смерти не страшусь. Не жизни жалко. Жалко незавершённых дел. Я не транжирил отпущенное мне время. У меня не было ни одного бесцельно прожитого дня, кроме этих восьмидесяти, проведённых в тюрьме. Я уйду с надеждой, что моё дело продолжит Урванцев. Низкий поклон папе и маме. Прошу прощения у них, у тебя и у Эраста, если я что-нибудь сделал не так. А это, – протянул он письмо, – отдашь Николаю Урванцеву.

Он не обнимал ни сына, ни Шарлотту. Он просто повис на них и дрожал телом, не в силах произнести ни слова. 

В поезде она развернула вдвое сложенный листок:

«Дорогой Николай!

Ты нейтральный человек, каких мало сейчас в России. Ты смог сохранить полное безразличие к царской, к Временной и нынешней властям. Это спасло тебя от душевных колебаний, внутренних разногласий, патриотических побуждений и помогло выжить в смутное время. Дело, которое мы начали с тобой, не должно умереть. Надеюсь, ты продолжишь его и заставишь работать норильские залежи на благо России. Живи долго и за меня!

От автора

Нелегко прощаться с героями, проживши с ними почти сто лет их сложной и ещё не до конца понятой мною жизни. Но всему приходит конец. Я оставляю часть своей души на страницах этого романа, хотя они не отпустили меня до сих пор, да, вероятно, и не отпустят до конца дней моих. Хочу коротко сообщить читателю о немногих из тех, кто пережил Александра Сотникова.

Киприян Александрович Сотников тяжело перенёс казнь брата. В тридцатые годы его перевели из Красноярска в Москву, где до середины шестидесятых годов прошлого века служил сначала в Наркомате, а затем – в Министерстве юстиции СССР. Умер и похоронен в Москве.

В одной из статей о Сотниковых автор Анатолий Львов, со ссылкой на воспоминания их родственницы Л.Н. Чупровой, предполагает, что Киприян, будучи юристом, не только не помог Александру во время его ареста, но и оговорил его. Я читал протокол допроса Киприяна Александровича в качестве свидетеля по делу брата, где ощущается попытка обелить Александра, сказать, что в 1918 году он уже отошёл от политики и занимался научной работой. Хотя в то время он был членом Сибирской областной думы, возглавлял Военный совет и разрабатывал программу создания Сибирской армии. Как видно, Киприян скрыл от следствия ряд фактов, могущих скомпрометировать Александра в глазах Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией.