Бенджамин Рошфор - Невероятные приключения Фанфана-Тюльпана. Том 1

- Ну хорошо! Ввиду того, как вы вели себя сегодня, я выполню вашу просьбу!

И тут же, желая подчеркнуть, как он либерален, что не приказывает ни Фанфану, ни кому еще, добавил:

- Но отыщите добровольцев!

Полковник закипал. Он должен был признать, что решил так потому, что испугался, и теперь ещё больше боялся, что добровольцев не найдут и ему придется поставить на карту свой авторитет, самому назначив бойцов в расстрельную команду.

Так, в нарастающей тревоге, Рампоно пришлось ждать не меньше часа. Потом Тюльпан явился сообщить, что добровольцев не нашлось. Ведь он исполнил поручение таким образом, чтобы сохранить чистую совесть как солдат, исполнявший приказание, и как человек, поступающий по-людски.

Каждому солдату он говорил следующее:

- Ты хочешь добровольно попасть в расстрельную команду, которая должна расстрелять двух женщин? Если ты не боишься попасть за это в ад, то бойся получить от меня в морду! Спасибо, ты не хочешь!

Услышав доклад Тюльпана, полковник побледнел. Он был взбешен, что его добрая воля отринута, и содрогался при мысли, что придется отдавать подобающий приказ. Горло его сжималось при мысли, что никто не выполнит приказ полковника, бежавшего с поля боя. И уже видев, как становится жертвой бунта или, в лучшем случае, всеобщего посмешища солдат, искал спасение своей чести и своего самомнения в двух вещах: в бутылке бургундского, которую давно призвал на помощь, и в странной страсти стрельбе по живым мишеням.

* * *

Напившись, Рампоно перестал праздновать труса. Душа маршала Тюренна, с которой, как мы знаем, он любил общаться в минуты вдохновения, ожила в нем снова. И вот солдаты увидели, как он выходит из собора, опираясь на костыли - как призрак, нагоняя страх своим перевязанным носом - повязка, делившая лицо пополам, закрыла все так, что сквозь неё были видны только глаза, рот и над ним - один ус!

- Так что? Добровольцев не нашлось? - взревел он. - Посмотрим!

Пройдя перед отрядом, который сержант Лавойн построил в две шеренги, он отобрал десятерых, угрожающе напомнив им, что неповиновение приказу карается смертью. Угрозы, да и все поведение полковника вызвали реакцию, совсем обратную тому, чего боялся полковник: никто из десяти и пикнуть не посмел! Ведь для солдат эти две женщины тоже были бунтовщиками, не так ли? Какие разговоры! А некоторые к тому же - из тех, кто битву переждал, забравшись ползком куда-нибудь в дыру поглубже, - те рады были возможности пострелять! А кое-кого радовала возможность хоть как-то поразвлечься.

- У вас не должно быть предрассудков! - наставлял Рампоно. - Ни религиозных, ни каких иных! На войне как на войне! Женщин этих захватили с оружием в руках! И, в конце концов, вы расстреляете их по команде, по моему приказу - и по воле Божьей, поскольку выбраны вы были случайно!

Но среди выбранных оказался и Гужон-Толстяк!

Когда Тюльпан, стоявший рядом, увидел это (Тюльпана сия чаша миновала), - он вдруг почувствовал, как облился холодным потом и с того момента не спускал с приятеля глаз.

Едва строй разошелся, полковник голосом, совсем уже охрипшим, вызвал расстрельную команду за собой в собор. Фанфан, шагнув к Гужону, шепнул ему:

- Эй, смотри без глупостей, понял?

Фанфан-Тюльпан слишком хорошо помнил, что сказал Гужон-Толстяк, уходя из Витербо, на горном плато, где они на ледяном холоде провели предыдущую ночь.

- Прежде всего, никто от тебя не требует кого-то вешать! Выстрелишь и все! Хватит при этом закрыть глаза! И не забудь, в расстрельной команде у одного ружье всегда заряжено холостым! Может быть, и твое!

- Что с тобой! - буркнул Гужон-Толстяк. - Не нервничай так! А то я начну нервничать и не промахнусь!

- Ну вот! - Тюльпану полегчало. - Стреляй мимо - и все!

- Конечно! Но вот как остальные? Дерьмо!

- Не думай ты об остальных! Иди лучше взгляни, зачем полковник вас зовет в собор.

Фанфан-Тюльпан вошел в собор следом за Гужоном. Полковник выставил две бутылки и вся расстрельная команда уже пустила их по рукам. Одни, которым выпавший им жребий был противен, напились так, что отупели перед лицом того, что предстояло совершить, и все им стало безразлично. Другие уже думали только о том, как выстрелить получше, чтобы самих себя ошеломить меткостью, и потом рассказывать, как угодили этим стервам прямо промеж глаз. Полковник знал, что делает, - и у него был опыт, поскольку сам он был изрядно поднабравшись и переживал примерно те же чувства. И знал ещё - в пехоте не дураки выпить. Потом, оценив обстановку, он сказал:

- Мсье, пора выполнить нелегкую обязанность!

Фанфан потом всегда в мельчайших подробностях вспоминал, как все произошло.

Женщины вышли из собора, растрепанные, грязные, и с виду несчастные, но с гордо поднятыми головами - не говоря ни слова, как и прежде, они спокойно шли на смерть - не только не обняв, но даже не касаясь друг друга!

Темнело, и все происходящее было озарено теплым золотистым светом. Ударил барабан - ну как же, мы цивилизованные люди и обожаем церемонии! Пехотинцы, бредущие за этой траурной процессией (не все!) к загадочным воротам, обитым железом, которым суждено теперь стать лобным местом, так и не поняли, были эти женщины красивы или безобразны. И кто когда узнает это? Высоко в небе носились ласточки, жившие своей птичьей жизнью.

Фанфан-Тюльпан воззвал к небесам: "- Господи Боже, Господь всемогущий, сделай так, чтобы хоть что-нибудь произошло!"

И кое-что действительно произошло - в доказательство, что призывы к Господу не остаются втуне.

* * *

- Друзья, не стреляйте! Это ведь убийство! И будете вы навеки прокляты, если убьете двух безоружных женщин! Не ради этого мы на Корсике! Мы сюда пришли сражаться, воевать, воевать с мужчинами, с бунтовщиками, а не убивать женщин! Не для того, чтобы покрыть себя позором! Друзья, нас осталось тут сто, или сто двадцать - точно не знаю, но разве покроем мы себя славой, если сегодняшнюю победу увенчаем тем, что выполним такой гнусный приказ?

- Вот дерьмо! - воскликнул Фанфан-Тюльпан. - Теперь Гужон-Толстяк заговорил ещё краше, чем мальчишкой в Тюильри, где свободно мог сказать "мадам" на пяти языках!

И Фанфан помчался к месту действия, спрашивая себя, успеет ли он вовремя, чтоб закрыть рот несчастному глупцу - ибо, как мы все вместе с Фанфаном поняли, эти бунтарские слова принадлежат Гужону-Толстяку!

Примчавшись к своему приятелю, Фанфан-Тюльпан схватил того за руку что было сил. Но ничего не добился! Гужон только сказал ему:

- Эй, друг, оставь!

Потом, швырнув ружье на землю, уставился в упор на полковника Рампоно.