Мишель Зевако - Кровное дело шевалье

И Пардальян, привычным движением выхватив шпагу, сделал несколько резких выпадов, нанося удары воображаемым противникам.

— Ах, Пресвятая Дева! Что здесь происходит, шевалье? — прозвучал у него за спиной мелодичный голосок.

Молодой человек повернулся и оказался лицом к лицу с мадам Югеттой Грегуар, которая, улыбаясь, стояла в дверях.

— Да, право, ничего… Просто я разминался, дорогая мадам Югетта. За десять дней рука как-то затекла… Ах, как хорошо, что вы зашли навестить меня. Вы очаровательны, мадам Грегуар, поистине вы лучший и прекраснейший цветок на нашей улице Сен-Дени.

— Ах, господин шевалье…

— Не возражайте! Первого, кто заявит, что в Париже есть трактирщица милее вас, я уложу на месте!

— Пощадите, господин Пардальян! — воскликнула Югетта с поддельным испугом.

Пардальян обнял хозяйку за талию и с удовольствием запечатлел на ее свежих щечках два звонких поцелуя.

Мадам Югетта раскраснелась и пролепетала:

— Простите, что я заглянула к вам так, без приглашения…

— Что вы, Югетта, я всегда вам рад. Клянусь, никогда не видел таких розовых губок, таких пленительных глазок…

— Вот, держите! — и очаровательная трактирщица положила на край стола тяжелый кошелек.

— Это мне?

— Разумеется, месье. Когда вас схватили, вы даже не подумали о деньгах… Они остались тут, в комнате… Я сберегла их для вас и теперь возвращаю.

— Мадам Югетта, вы ведь говорите мне неправду!

— Я… Господь свидетель, даю вам слово, я…

— Не нужно ложных клятв. Ваш муж, почтеннейший Ландри, просто-напросто прикарманил мой кошелек, а вы, моя милая красавица, вернули мне деньги… Однако, мадам Грегуар, вы хлопотали напрасно. Я кое-что должен достойнейшему месье Грегуару и вовсе не забыл здесь кошелек, а специально оставил его вашему супругу.

— Но заберите хотя бы половину! Вы же не сможете обойтись без денег?

— Моя дивная Югетта, запомните: расставшись с последним су, я ощущаю себя самым богатым человеком на свете! К тому же у меня есть этот аграф!

На шляпе Пардальяна все еще сверкало дорогое украшение, полученное от королевы Наваррской.

Мадам Югетта покачала головой и спрятала кошелек.

— Да! — воскликнул шевалье. — Говорил ли я вам, как я вас обожаю? Вы так добры, мадам, и ваше очаровательное лицо столь же прекрасно, сколь и ваше нежное сердце… Ах, Югетта, похоже, вы пленили меня!..

Мадам Грегуар потупилась, и на ее ресницах заблестели слезинки.

— Почему у вас глаза на мокром месте, мадам? — отчаянно изображая беззаботную игривость, спросил Пардальян. — Говорю же вам: я ваш раб! Вы должны ликовать, а не расстраиваться!

Шевалье пытался улыбаться, но в его глазах затаилось страдание.

Югетта нежно взглянула на него и прошептала:

— Как вы мучаетесь!

Услышав это, Пардальян побледнел.

— Я? Мучаюсь? Почему вы так решили?

Восхитительные глаза Югетты продолжали ласково смотреть на шевалье.

— Мне кажется, — грустно вздохнула она, — вам сейчас очень больно. Только не улыбайтесь, а то вам станет еще тяжелее. Меня же ваши шутки лишь огорчают. Да, шевалье, ваше сердце разрывается… оттого, что вы влюблены. Вы надеялись, что я ничего не знаю?.. Извините, но я следила за вами… и заметила, как вы целыми днями сидите у окна, не сводя глаз с соседней мансарды. Вас пленила девушка, которая там живет… Это она — владычица вашей души. Но теперь красавица исчезла, и вы в отчаянии… Считаете, наверное, что она вас забыла… Но вы неправы… Она вас любит…

— Да разве вы это можете знать?!

— Могу, шевалье! Я ведь подглядывала не только за вами, но и за ней. Могу — ведь нетрудно обмануть женщину, которая равнодушна к вам, но ничто не укроется от женщины, которую обуревает ревность, ибо ее сводит с ума любовь!

Эти слова Югетта проговорила чуть слышно, так что шевалье даже не уловил их звучания и все же отлично понял их смысл.

— Югетта, вы ангел! — воскликнул юноша и приник к руке прелестной трактирщицы.

— А вы так любите ее! — всхлипнула Югетта.

Пардальян промолчал, однако крепко сжал пальчики мадам Грегуар.

Кто знает, чем кончился бы этот разговор, но его прервали крики почтеннейшего Ландри, донесшиеся с первого этажа. Хозяин постоялого двора громко звал свою жену.

Югетта умчалась, то ли радуясь, то ли грустя.

— Несчастная мадам Грегуар! — вздохнул Жан. — Она любит меня и старается приободрить, выдумав эту историю о чувствах Лоизы. Но увы, Лоиза не любит меня и не может полюбить. И я вы— рву из своего сердца эту страсть. Я снова стану свободным, свободным, как птица!.. Брошу Париж! Завтра же поеду на поиски отца! А пакет Дамы в трауре? К дьяволу! Пусть герцог де Монморанси сам его ищет!

Пробормотав это, Пардальян взял послание Жанны де Пьенн, сердито свернул его и в ярости выбежал из комнаты, сжимая в руке пакет. Он дал себе слово никогда больше не думать ни о Лоизе, ни о ее матери и выкинуть из головы всех Монморанси на свете.

Позже Пардальян сам не мог вспомнить, что он делал в тот день. Кажется, переходил из кабачка в кабачок… Его хорошо знали в этих заведениях, он же, забыв о своих врагах, даже не думал скрываться.

К вечеру он наконец пришел в себя. К нему вернулась его обычная спокойная рассудительность. Он оглянулся и увидел, что каким-то образом очутился возле роскошного дворца, который высился невдалеке от берега Сены, по соседству с Лувром.

«Дом Монморанси! Но я, разумеется, туда не сунусь!» — подумал шевалье.

И твердо решив уносить отсюда ноги, юноша деловито перешел через улицу, приблизился к главному входу и изо всех сил заколотил в огромную дверь.

XXVII

ИСПОВЕДЬ

Однако перенесемся немного назад. Ловкость и сообразительность лишь завтра помогут шевалье де Пардальяну выбраться из тюрьмы. Пока же заглянем в храм Сен-Жермен л'Озеруа, где происходят немаловажные события.

Уже девять часов вечера. Только что закончилась проповедь. Ее слушало множество людей; большой храм был набит битком. Толпа собралась, чтобы внимать словам красивого монаха высокого роста, с изысканными манерами истинного придворного. Черно-белое одеяние, говорившее о принадлежности к ордену кармелитов, лишь подчеркивало естественную грацию этого человека.

Звали монаха — преподобный Панигарола. Еще молодой, он казался строгим аскетом, что немного охлаждало не вполне религиозный пыл очаровательных прихожанок.

Но он, и правда, был поразительно красив; одним-единственным жестом он мог приковать к себе внимание слушателей. Когда Панигарола воздевал руки горе, а голос его гремел под сводами собора, толпа цепенела от восхищения.