Александр Дюма - Графиня де Монсоро

В эту минуту вошел мэтр Бономе, он нес знаменитую яичницу и две новые бутылки.

— Тащи ее сюда, — крикнул монах, блестя глазами и ухмыляясь во весь рот.

— Но, мой друг, — сказал Шико, — вы не забыли, что вам нужно произносить речь?

— Она у меня здесь, — сказал монах, стуча кулаком по своему лбу, на который со щек уже наплывал огненный румянец.

— В половине десятого, — напомнил Шико.

— Я солгал, — признался Горанфло. — Omnis homo mendax confiteor[12].

— В котором же часу на самом деле?

— В десять часов.

— В десять часов? По-моему, монастырь закрывается в девять.

— Ну и на здоровье, пускай себе закрывается, — произнес монах, разглядывая пламя свечи через стакан, наполненный рубиновым вином, — пусть закрывается, у меня есть ключ.

— Ключ от монастыря? — удивился Шико. — Вам доверили ключ от монастыря?

— Он у меня в кармане, — и Горанфло похлопал себя по бедру, — вот здесь.

— Не может быть, — возразил Шико. — Я отбывал покаяние в трех монастырях; я знаю — ключ от аббатства не доверяют простому монаху.

— Вот он, — с торжеством в голосе заявил Горанфло, откидываясь на стуле и показывая Шико какую-то монету.

— Смотри-ка, деньги! — воскликнул тот. — А, понимаю. Вы подкупили монастырского привратника, и он в любой час ночи пропускает вас, несчастный грешник.

Горанфло растянул рот до ушей в блаженной и добродушной улыбке пьяного человека.

— Sufficit![13] — пробормотал он.

И неверной рукой понес монету по направлению к карману.

— Подождите, дайте сначала взглянуть, — остановил его Шико. — Смотри, какая забавная монетка.

— Это изображение еретика, — пояснил Горанфло. — А на месте сердца — дырка.

— Действительно, это тестон с изображением короля Беарнского. В самом деле, вот и дырка.

— Удар кинжалом! — воскликнул Горанфло. — Смерть еретику! Убийца еретика заранее причисляется к лику святых, я уступаю ему свое место в раю.

“Ага, — подумал Шико, — кое-что уже начинает проясняться, но этот болван еще недостаточно опьянел”.

И гасконец снова наполнил стакан монаха.

— Да, — сказал он, — смерть еретику и да здравствует месса!

— Да здравствует месса! — прорычал Горанфло и с размаху опрокинул стакан в свою глотку. — Да здравствует месса!

— Значит, — сказал Шико, который при виде тестона, зажатого в толстом кулаке монаха, вспомнил, как привратник осматривал руки у всех входивших в портик монастыря, — значит, вы предъявляете эту монетку привратнику, и… вы…

— И я вхожу.

— Свободно?

— Как вот это вино входит в мой желудок.

И монах пропустил очередной стаканчик доброго напитка.

— Черт побери! — Если ваше сравнение верно, то вы войдете, не касаясь дверей.

— Для брата Горанфло, — бормотал мертвецки пьяный монах, — для брата Горанфло двери распахнуты настежь.

— И вы произносите свою речь!

— И я про… произношу свою речь. Вот как это будет: я пришел, слушай, Шико, я пришел…

— Конечно, я слушаю, я весь превратился в слух.

— Я пришел, г-говорю тебе, я пришел. С-собрание большое, общество самое избранное, тут — бароны, тут — графы, тут — герцоги.

— И даже принцы.

— И д-даже принцы, — повторил монах. — Как т-ты сказал… принцы? Подумаешь, принцы! Я вхожу смиренно среди других верных во Союзе…

— Верных во Союзе? — переспросил Шико. — А что это за верность такая?

— Я вхожу среди верных во Союзе; в-выкликают: “Брат Горанфло!”, я в-выхожу в-вперед.

С этими словами монах поднялся.

— Ну, давайте, выходите, — поторопил Шико.

— Я в-выхожу, — сказал Горанфло, пытаясь сопроводить слова действием.

Но, сделав один шаг, он налетел на угол стола и покатился на пол.

— Браво! — крикнул Шико, поднимая монаха и снова водружая на стул. — Вы выходите, приветствуете собрание и говорите…

— Н-нет, н-не я говорю, говорят мои друзья.

— И что же они говорят, ваши друзья?

— Друзья говорят: “В-вот он — брат Горанфло! Б-брат Горанфло будет держать речь! Какое отличное имя для лигиста — б-брат Горанфло!”

И монах принялся твердить свое имя с самыми нежными интонациями в голосе.

— Отличное имя для лигиста? — переспросил Шико. — Какая еще истина выйдет из вина, которое вылакал этот пьяница?

— И т-тут я н-начинаю…

Монах поднялся, закрыв глаза, ибо все предметы расплывались перед ним, и опираясь о стену, так как ноги его не держали.

— Вы начинаете… — сказал Шико, прислонив его к стене и поддерживая, как паяц Арлекина.

— Н-начинаю: “Братие, сегодня пр-рекрасный день для веры; братие, сегодня р-распрекрасный день для веры; братие, сегодня самый пр-рекрасный-р-р-распрекрасный день для веры”.

После этого прилагательного в превосходной степени Шико понял, что ему уже не удастся вытянуть из брата Горанфло ничего путного, и отпустил монаха.

Брат Горанфло, который сохранял равновесие только благодаря поддержке Шико, будучи предоставлен самому себе, тут же соскользнул вниз по стене, как плохо прибитая доска, и при этом толкнул ногами стол, да так сильно, что пустые бутылки попадали на пол.

— Аминь! — сказал Шико.

Почти в то же мгновение богатырский храп, напоминающий раскат грома, потряс стекла тесной комнатушки.

— Добро, — сказал Шико, — куриные ножки сделали свое дело. Теперь наш друг проспит не менее двенадцати часов, и я беспрепятственно могу его разоблачить.

Времени терять было нельзя, и Шико не мешкая развязал шнурок на рясе Горанфло, высвободил его руки из рукавов и, ворочая монаха, как мешок с орехами, завернул в скатерть, покрыл ему голову салфеткой и, спрятав рясу себе под плащ, вышел на кухню.

— Мэтр Бономе, — сказал он, протягивая хозяину гостиницы нобель с розой. — Это за наш ужин, за ужин моей лошади, которую я вам препоручаю, и в особенности за то, чтобы не будили брата Горанфло, пусть он спит сном праведника.

— Хорошо! — сказал мэтр Клод, довольный щедрой платой. — Хорошо! Будьте покойны, господин Шико.

С этими заверениями Шико вышел из гостиницы и, легкий на ногу, как лань, зоркий, как лисица, дошел до угла улицы Сент-Этьен, там он крепко зажал в правой руке тестон с изображением Беарнца, облачился в монашескую рясу и без четверти десять, не без сердечного трепета, предстал перед дверьми монастыря святой Женевьевы.

XIX

О ТОМ, КАК ШИКО ЗАМЕТИЛ, ЧТО В АББАТСТВО СВЯТОЙ ЖЕНЕВЬЕВЫ ЛЕГЧЕ ВОЙТИ, ЧЕМ ОТТУДА ВЫЙТИ

Облачась в рясу, Шико принял одну важную меру предосторожности — он удвоил ширину своих плеч, расположив на них плащ и прочую свою одежду, без которой ряса позволяла обойтись. Борода у него была того же цвета, что у Горанфло, и хотя он родился на берегах Соны, а монах — на Гаронне, Шико так часто развлекался передразниванием голоса своего друга, что научился в совершенстве подражать ему. А всем известно, что из глубин монашеского капюшона на свет Божий выходят только борода и голос.