Алексей Кирпичников - Сталинъюгенд

— Как ты всё сразу запомнил и посчитал?

— Посиди с моё — и не в такие ворота будешь без пропуска заезжать.

— А зачем им Алексей Иванович?

— Это нарком что ли?

— Угу.

— Сам подумай — небось не каждый батя своими пушками разбрасывается?

— Может, ты и прав, — ответил Феликс, решив, что странное отношение к Гитлеру у Шаха могло каким-то образом связаться с мнением Алексея Ивановича.

— …Вот увидишь, Фелька, я окажусь прав. Станете наркома выгораживать — вместе с ним тайгу рубать поедете. Ладно, давай спать.

Феликс отвернулся лицом к стене. Мысли вихрем проносились в голове, не давая уснуть. Не хотелось верить в пророчество сокамерника, но чувствовалось, что тот прав.

— …Фель? — негромко позвали с соседней койки.

Разговаривать не хотелось, и он не ответил. «Пусть думает, что сплю»

Прошло несколько минут. Послышался шорох. Феликс инстинктивно закрыл глаза, притворившись, что действительно заснул, и почувствовал, как Толян застыл над ним, уперевшись взглядом. Затем, стараясь не шуметь, он пошёл к двери.

Кирпич услышал шепот:

— Мне бы срочно к генералу.

Сказав это, Сверчков вернулся на койку. «Почему к генералу? — размышлял Феликс. — Ведь у него же следователь майор — он мне об этом сам говорил».

Прошло минут пять. Дверь открылась, и надзиратель гаркнул:

— Кто здесь на «С»?

— Я — Сверчков.

— На допрос, — коротко донеслось из коридора.

— Соседа увели, и в этот момент до Феликса дошло. Дошло всё. Слезы обиды и растерянности брызнули из глаз. Его трясло: «Гад! Вот гад!! Предатель!»

Нескоро он начал успокаиваться и думать, как поступить в этой ситуации. В конце концов твёрдо решил не подавать вида ни стукачу, ни следователю, что всё понял.

Толян сидел напротив Влодзимирского, уже доложив о своём успехе, и ждал награды.

— Кури, Сверчков, — предложил начслед, протягивая пачку «Беломора».

— Спасибо, гражданин генерал.

— А ты талантливый, Сверчков. Молодец. Вижу — завоевал доверие молчуна.

— Ещё не всё, Лев Емельянович. Парень-то — кремень. С ним — работать и работать, но начало положено, это точно.

— Ладно прибедняться! Он уже у тебя в кармане, но смотри, нос не задирай. Правильно сказал: он — кремень. Его только хитростью брать. Так что работай, Сверчков. Дави на то, что все остальные тоже покажут, как надо. И мы со своей стороны на него повоздействуем.

— Да я… всё, что смогу, гражданин генерал!

— Обязан смочь. У тебя интерес шкурный, иначе ох каким боком кой-кому выйдет побег через границу. А выполнишь это задание — глядишь и малой кровью отойдёшь… простим тебе шалость. Мы толковых людей ценим.

17

— …Арманд, а с дядей ты часто общался?

— Редко. Когда он приезжал, мы иногда встречались.

— А ты кем себя считаешь: советским или американцем?

— Вы что, смеётесь? Какой я американец? Я советский.

— И никогда не мечтал в Америку попасть?

— Почему? Посмотреть интересно бы…

— А что мешало?

— Как что? С какой стати мне в Америку ехать?

— Ну, к дядьке в гости, например.

— Никто не ездит, а я поеду? Это нехорошо. Да у нас дома даже разговора об этом никогда не возникало.

— Но английский ты же учишь?!

— А что в этом плохого? Это родной язык моего отца, да и поступать я собираюсь в иняз. Вот вы же знаете английский в совершенстве, и это вам по работе помогало!

— Молодец. Обстоятельно на жизнь смотришь. Одно неясно, почему ты в этой организации оказался с таким подходом к делу?

— Марк Соломонович, как вы не поймёте, — мы дурачились и ни о каких фашистах не думали. Из всех только у Вовки блажь с немецкими названиями в башке засела, но это всё несерьёзно. Мы что, не знали, кто такой Гитлер? Да если, не дай бог, он бы нас захватил в плен, почти всех сразу же и повесил.

— Это почему же?

— Как почему? Что, по-вашему, детей Микояна или племянника товарища Сталина он бы пожалел?

— Нет, не пожалел.

— Но ведь и у других одноклассников отцы занимают большие посты при советской власти. Из всех нас только мои родители фашистов бы не заинтересовали.

— Зря так думаешь.

— Почему?

— Не знаю, как мама?… Она у тебя еврейка?

— Нет.

— Ну, тогда твой отец привлёк бы пристальное внимание немцев — он ведь еврей.

— Был.

— Извини.

— А почему вы решили, что мой отец был евреем?

— Да потому, что твой дядя еврей — я о нем слышал, работая в наркомате. Пойми, для фашистов не важно, жив отец или нет, а важно, что ты наполовину еврей.

— Я этим не интересовался — у нас в школе такой вопрос даже и не обсуждался[17].

— Зато фашисты бы его подняли! Нет, Арманд, всё не так просто. Что там о вас Гитлер подумал бы — это ещё вопрос. А вот Шахурина наверняка кто-то подучил — случайно такие мысли в голову не приходят.

— Кто мог?

— Откуда мне знать? Я же с вами не общался.

— Да никто его не учил!

— Не держали бы вас здесь, тем более с такими родителями, если бы это было несерьёзно. Володю направлял какой-то духовный наставник, а через него и до вас добраться решил.

— Сомневаюсь.

— Увидишь. Следствие его обязательно выявит. Когда этот шпион сознается, выяснится, что ему про вас хорошо известно и он уже готовился к вербовке — это вам повезло, что Шахурин застрелился. Сейчас я думаю: вы легко отделаетесь, сказав, что, мол, верим — был такой, но на нас влияние не успел оказать.

— Интересно, как мы на него покажем, если в глаза его не видели и слыхом о нём не слыхивали?

— А вам предъявят. Вспомни, у меня очень похожая картина случилась, и, когда я подтвердил всё, и без меня известное органам, следователь так и сказал: «Теперь, Познер, можешь твёрдо рассчитывать на снисхождение пролетарского суда».

— Не знаю, Марк Соломонович, может, вы и правы, только я ничего из головы выдумывать не стану. Конечно, если объяснят, что был шпион, — другое дело.

— Докажут, не сомневайся — докажут.

На следующий день, наседка Познер отчитывался перед главкумом тюрьмы Столяровым.

— Товарищ майор, в целом считаю, что задание выполнено. Я уверен — Хаммер подтвердит наличие взрослого руководителя, если ему показать письменное признание этого человека.

— Больно ты шустрый. Ничего этого не следует из ваших бесед. Конечно, сдвиги есть, и он зреет для такого решения, но с ним ещё надо работать и работать.

— Мне бы хоть на недельку домой — по жене соскучился.

— Можно подумать — мы тебя на ночные допросы мало вызываем, а ты всё недоволен.