Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев

— А ты?

— Здесь побуду, — он лег на крышу, широко раскинув ноги и поерзал, подбирая более удобную позицию для стрельбы. — Глядишь, собью им кураж.

Розга побежал к паровозу, прыгая с вагона на вагон.

Следующие полчаса он неистово работал лопатой, время от времени смахивая рукавом с лица черную липкую жижу — смесь пота с угольной пылью.

Беломестную пролетели с ревом, оставив на платформе обалдевшего дежурного и заполошно выскочивших немцев из караульного взвода.

— Как бы в Гостищево не телеграфировали, — скривил губу машинист. — Здесь-то провода целые.

— Не догадаются, — оторвался от топки помощник.

— Сами не догадаются, так эти, что сзади, подскажут.

— Зато время потеряют.

— И то хлеб.

Перед Гостищево машинист сбросил ход:

— Держись, парни, повороты! Если станцию проскочим, считай, вырвались! Дальше только пикеты!

Тяжело дыша, паровоз тащил состав к Гостищево, когда до станции осталось с полкилометра, машинист прибавил ходу:

— Семафор открыт!

— На платформе немцы! — крикнул смотревший на другую сторону помощник. — И паровоз на встречном!

— Вот это хорошо… Погоня отстанет, пока на наш путь переведут, пока то, пока се…

— Так немцы нас перестреляют! — влез Розга.

— Правильно думаешь. А потому, парни, все под борт, чтоб снаружи не видать было.

Оба поорученца присели в тендере.

На полном ходу поезд проскочил станцию, только в последний момент сзади заполошно ударил пулемет. Розга инстинктивно пригнулся, но тут же осторожно поднял голову над задней стенкой тендера и увидел, как пули подбросили так и лежавшего на крыше боевика…

Еще пятнадцать минут бешеной гонки и мимо пролетели редкие немецкие, а потом и красноармейские пикеты — раззявленные в беззвучном крике рты, воздетые руки и вытаращенные глаза.

Машинист закручивал регуляторы и тормозил. Поезд встал верстах в трех за Беленихино, среди сжатых полей. С двух сторон к нему неслись всадники и повозки, а бригада и пассажиры еле-еле спозли вниз и почти без сил уселись на насыпь.

— Кто такие? Откуда? — прокричал подлетевший конник с маузером в руке.

— Мы хлеб привезли, — улыбнулся краешком рта Розга.

Перед бурей

Октябрь 1919, Гуляй-Поле

Гуляй-Поле мы заняли без боя.

Не знаю, кто подсказал австриякам, что если они попробуют обороняться в родном селе батьки Махно, то их попросту вырежут под корень, но оккупанты предпочли убраться в Александровск. Когда конная разведка принесла эдакую новость, мы даже сразу не поверили, это же не деревню на пятьсот-шестьсот жителей оставить, это же почти город — многотысячное село с заводами, банком, гимназией, железнодорожной станцией! Но посланные Задовым доглядчики подтвердили: чужой гарнизон ушел, в селе только варта, которая на три четверти состояла из бывших милиционеров Саввы.

Многие гуляй-польцы в наших рядах прямо дрожали от нетерпения увидеть дома и семьи, идея войти в село торжественным маршем немедленно воспламенила всех. Но оказалась под угрозой по банальнейшей причине — несмотря на обещание Дундичу завести оркестр, музыкантов для него мы пока не нашли.

— Ой-вэй, — всплеснул руками Задов, — чтоб в еврейских колониях да не было клезмерс?

Действительно, квартеты-квинтеты народной ашкеназской музыки водились в изрядном количестве, но их основу составляли скрипки и контрабасы. Военный оркестр на базе скрипок — это уже что-то особенного, а если представить музыканта, марширующего с контрабасом, тем более.

— Не только, — развеял мои сомнения Лева, — там кларнеты и эти, большие трубы есть.

— Тубы?

— Во-во, а еще флейты и барабаны встречаются.

Это уже кое-что, но все равно мало.

— Задачу понял, — почесал Задов в затылке. — Будет тебе оркестр.

Буквально на следующий день он представил четырех грустных евреев при инструментах и четырех гражданских, снятых с поездов. Два из них тряслись от ужаса, два оставшихся смирились и только шептали молитвы. Чем их так пробрало, не знаю, может, страшные слухи о злодействах батьки Махно, однако неписанное правило «артистов и проституток не трогать» свято соблюдали все участники эпичного бардака под названием «гражданская война».

— Во, — широко осклабился Лева, — согласно приказу имеем феноменальную музыку в лице данных вундеркиндов. А ну, граждане музыканты, исполните!

Потенциальный оркестр отряхнул инструменты, посовещался и задудел… траурный марш Шопена.

— Стойте, граждане, кого хороним? Повеселей чего-нибудь можете?

— Да ты только напой, а мы переймем…

Минут десять я и хлопцы пели и насвистывали им разные мелодии, от «Егерского марша» до «Ой, ты Галю». Перепуганные граждане понемногу оживали, один даже принял на себя роль капельмейстера, все восемь показали немалый профессионализм — с третьего раза «Интернационал» мы узнавали уже без напряга. Им выделили две повозки и австрийскую форму без погон — негоже, чтобы военный оркестр выступал в разнокалиберных пиджаках и лапсердаках.

Вход конных и пеших колонн в Гуляй-Поле произвел небывалый фурор, даже несмотря на весьма условную строевую подготовку, проведенную служившими в армии. Первыми нас заметили, разумеется, мальчишки, подняли в селе шухер, потом нас распознали, и последние метры до Базарной мы шли уже в густой толпе. Вдоль строя метались бабы, разыскивая своих, а Вдовиченко выводил и строил роты на площади.

Митинг прошел под восторженный рев, звуки оркестра и, местами, под рыдания.

На ночлег местные разошлось по своим домам. Ради такого дела в дежурную роту и боевое охранение отрядили уроженцев других мест, что они встретили с пониманием. А мы с Татьяной заняли старую квартиру и в кои-то веки половину ночи занимались чем положено заниматься любящим мужу и жене. Умаялись, заснули в объятиях, но удивительным образом выспались, несмотря на ранний подъем. Разве что синяки под глазами выдавали, Лютый хотел было поржать, но я сунул ему под нос зеркальце — сам такой же, тоже всю ночь отрывался.

Задов торчал в бывшем полицейском участке и разбирал дела — жалоб натащили мама не горюй, но в целом село пережило оккупацию куда успешнее прочих, казнили всего трех человек. Вот Лева и расследовал, кто сдал. Но по всему выходило, что провокаторы, хорошо понимая, что им грозит, сдернули. Некоторые особо воодушевленные бойцы и селяне все равно требовали широких репрессий, но им на очередном митинге ответил Крат:

— Отнятие жизни у тех, кто рвет и топчет жизнь других, считается в рядах анархистов крайней мерой! Применение ее допускается лишь в отдельных случаях в отношении одиночек, а не массы людей! Мы, повстанцы-махновцы, обязаны избегать массового характера отнятия жизни!

Большинство, что характерно, с