Песни служителей Адхартаха: призыв - Андрей Кот

Как ты не кричи,

Черт споет свои колядки —

Сгинеше в ночи.

Зорянка. Пропавшая дань

Острая боль от потери матери постепенно ослабла, оставив дымку грусти и нежности. События той ночи они больше никогда не обсуждали со Стоумом, осторожно обходя эту тему. Вот только в колядках да прочих гуляниях Зоряна больше не принимала участия, а бывшие друзья стали сторониться ее, побаиваясь старого Стоума. Да она и сама уже не хотела веселья, отгораживалась от людей и сильнее погружалась в изучение тайн природы, обучаясь у своего опекуна.

Поразительно, насколько широки были его знания. Наставником своим он называл своего дальнего родственника – Кирилла, епископа из Турова, который убедил отца Стоума направить его в Константинополь в магнаврскую школу еще отроком, где Стоум изучал врачевание, философию, математику.

Когда он вернулся, то десять весен служил при князе Полоцком, ходил с ним в походы на эстов и ливонских рыцарей, а затем три года кочевал с половцами. Попав к ним в плен во время приграничной стычки, он чудом избежал смерти, вылечив Сомогура – брата молодого хана Котяна.

Везде старался он собирать местные полезные травы и растения, узнавать их свойства у людей, а еще любил слушать древние поверья, былины о доблести и смекалке предков. Но вскоре лютая беда объединила вечных врагов – русичей да половцев: у половецких границ появились несметные тучи татар. Бросился Котян за помощью к князьям, да все одно, не выстояли они и вместе, посекли многих татары у реки Калки.

После той битвы едва живой Стоум добрался до Новгородских земель и, хотя был родственником самому посаднику Семену Борисовичу, начал простую жизнь на берегу речки Ловати в деревне при крепости Луки. Понемногу он прижился, люди признали за своего, хотя за спиной кликали колдуном, но не злобливо, а скорее с уважением. Человек он был сметливый, скорый на помощь: кому советом, кому травами и наговорами. Времена-то лихие были. Уже и из соседней деревни не особо людей привечали, а уж псковским, а тем более полоцким и вовсе доверия не было. Но со Стоумом все как-то иначе получилось, когда Зоряна осталась у него жить, уже все и забыли, что он пришлый в их местах.

Да уж, много повидал на своем веку старый Стоум. Зоряна сидела и с открытыми глазами слушала, как люди живут в других землях, какой быт и нравы у них.

– Люди с древности знали многое о мире, особенно о местах, где они жили, – неспешно рассуждал старик, свободно переходя с половецкого на латынь, а потом обратно на родной язык. – Вот мы – северные славяне – сызмальства передаем друг другу свои приметы да знания. В какой день рожь сажать лучше, а в какой – убирать, как по полету ласточек и стрижей погоду узнавать, а по заходу солнышка понять, какой день завтра нас ждет. А половцы на другое смотрят: где камыш – там вода, а если волки у становища воют, значит, погода изменится, а ежели облака с севера идут – холода несут. Чем больше людей встречаешь, тем сильнее мир познаешь. Будь открыта для новой мудрости, но нелепицы и предрассудки отбрасывай в сторону.

Незаметно минуло семь весен, и Зоряна расцвела, как молоденькая липа. Превратилась в невысокую, но стройную девицу с волосами цвета спелой пшеницы, убранными кожаным ободком с серебряными узорами. Детские веснушки так и не покинули ее круглое лицо, придавая ему бойкий и озорной вид, а ласковые, внимательные васильковые глаза, такие как у матери, отражали ум и сосредоточенность. В целом, была она из тех русских девушек, что вроде и не красавица, но, как взглянет на тебя, сердце сразу защимит от любовной тоски и нежности – и встократ становится милее парням любых прелестных гордячек. Девки завидовали и стали кликать ее меж собой “Зорька-ворожка”, дескать, привораживала парней к себе. Но дальше злобы не заходило – открыто связываться с ней побаивались. Да и как враждовать, ежели она однажды здоровенного вепря из лесу на плечах притащила, из лука лучше всех в округе стреляла?

В лесу на сто верст каждую тропку она знала, как родную улицу, поэтому никто больше ее пушных зверей не приносил. Если ходили они со Стоумом на рыбалку, то в любой день обратно пару щук да сома принесут.

Одну науку старик старался держать в тайне от чужих глаз. Одним вечером, когда она только поселилась у него, Стоум достал с балки у потолка завернутый волчий мех сверток и протянул Зоряне. Девочка удивленно посмотрела на Стоума. Он ободряюще кивнул, разворачивай, мол.

Короткий меч с навершием из львиной головы, освобожденный из свертка, тускло засверкал в свете лучины. Зоряна осторожно провела рукой по острому лезвию. Старик посмотрел ей в глаза и ответил на ее немой вопрос:

– Одна ты без меня. Помру я, и кто, кроме тебя самой, тебя защитит? Враг не разбирает, кто перед ним – мужик или баба, убьет на месте или за волосы да в полон утащит. Учись, внучка, не только ум тренируй, но и тело. А что говорят, мол, не бабье это дело, – не слушай.

Год за годом уходили они вдвоем в лес и старик до последнего ее пота учил девочку с мечом да луком обращаться и спуску не давал.

Правда в последнюю пору дедушка сдавать стал, сперва храбрился – не показывал боли, но Зоряна заметила, что далеко ходить больно ему стало. Как-то решилась и спросила:

– Collectio humoris in articulis et podagra?

Старик печально кивнул. Девушка ненадолго задумалась, и через некоторое время он уже гордо наблюдал за работой ученицы. Она быстро отмерила и бросила в ступу одну пятую часть цветков василька, и по две пятых части размельченных полыни и ивы, растолкла, затем добавила равное количество барсучьего жира, перемешала, переложила в глиняную миску и поставила на угли подогреть. Как только цвет мази изменился до светло-коричневого, она остудила водой до теплого состояния и, несмотря на притворное сопротивление Стоума, щедро втерла в непослушные стариковские ноги.

Наставник наклонился и поцеловал волосы Зоряне.

– Мы оба знаем, что другое имя моей болезни – старость, а от нее нет мази и отваров.

Зоряна подняла голову и посмотрела с грустью на Стоума, но не успела ничего ответить, как в дверь постучали, и снаружи раздался голос старосты.

– Дома ли хозяева, все ли здоровы?

– Спаси тебя Бог! Заходи в дом, Роман Перемыслович, будь гостем.

Староста, крепкий мужик лет пятидесяти, зашел, поклонился