Александр Дюма - Черный тюльпан

— Да вы с ума сошли, сударь, разве я могу?

— Я умоляю вас!

— Не забывайте, что вы арестант.

— Арестант, это правда, но я человек чести. Клянусь вам, сударь, что я не сбегу и даже не сделаю никакой попытки к бегству; разрешите мне только посмотреть на цветок, умоляю вас.

— А данные мне предписания, сударь?

И офицер снова сделал движение, чтобы приказать солдату тронуться в путь.

Корнелиус снова остановил его:

— Подождите, будьте великодушны. Вся моя жизнь зависит теперь от вашего сострадания. Увы, вероятно, теперь, сударь, мне осталось недолго жить. О сударь, вы себе не представляете, как я страдаю! Вы себе не представляете, что творится в моей голове и моем сердце! Ведь это, быть может, — сказал с отчаянием Корнелиус, — мой тюльпан, тот тюльпан, что украли у Розы. О сударь, понимаете ли вы, что значит вырастить черный тюльпан, видеть его только одну минуту, найти его совершенным, найти, что это одновременно шедевр искусства и шедевр природы, и потерять его, потерять навсегда! Я должен, сударь, выйти из кареты, я должен пойти посмотреть на него! Если хотите, убейте меня потом, но я его увижу!

— Замолчите, несчастный, и спрячьтесь скорее в карету; приближается эскорт его высочества штатгальтера, и если принц заметит скандал, услышит шум, то нам с вами несдобровать!

Ван Барле, испугавшись больше за своего спутника, чем за самого себя, откинулся в глубь кареты, но он не мог остаться там и полминуты; не успели еще первые двадцать кавалеристов проехать, как он снова бросился к дверце, жестикулируя и умоляя штатгальтера, который как раз в эти минуты проезжал мимо.

Вильгельм, как всегда спокойный и невозмутимый, ехал на площадь, чтобы выполнить долг председателя. В руках он держал свиток веленевой бумаги, который в этот день празднества служил ему жезлом командующего.

Увидев, что какой-то человек жестикулирует и о чем-то просит, и, быть может, узнав сопровождавшего его офицера, принц-штатгальтер приказал остановиться.

В тот же миг его лошади, дрожа на своих крепких ногах, остановились как вкопанные в шести шагах от ван Барле.

— В чем дело? — спросил принц офицера, который при первом же слове штатгальтера выпрыгнул из кареты и почтительно подошел к нему.

— Монсеньер, — ответил офицер, — это тот государственный заключенный, за кем я ездил по вашему приказу в Левештейн; я привез его в Харлем, как того пожелали ваше высочество.

— Чего он хочет?

— Он настоятельно просит, чтобы ему разрешили остановиться на несколько минут…

— Чтобы посмотреть на черный тюльпан, монсеньер, — заклинал Корнелиус, умоляюще сложив руки, — когда я его увижу, когда я узнаю то, что мне нужно узнать, я умру, если это потребуется; но, умирая, я буду благословлять милосердие вашего высочества, и вы станете посредником между Богом и мною, позволив, чтобы дело моей жизни получило свое завершение и прославление.

Эти двое людей, каждый в своей карете окруженный своей стражей, являли любопытный контраст: один — всесильный, другой — несчастный и жалкий, один — по дороге к трону, другой, как он думал, — по дороге на эшафот.

Вильгельм холодно посмотрел на Корнелиуса и выслушал его пылкую просьбу.

Затем он обратился к офицеру:

— Это тот взбунтовавшийся заключенный, что покушался на убийство своего тюремщика в Левештейне?

Корнелиус вздохнул и опустил голову; его нежное, благородное лицо покраснело и сразу же побледнело. Слова всемогущего, всеведущего принца, каким-то непонятным путем уже знавшего о его преступлении, предсказывали ему не только несомненную кару, но и отказ в его просьбе.

Он не пытался больше бороться, он не пытался больше защищаться; он предстал перед принцем как трогательное воплощение наивного отчаяния; вполне понятное, оно могло взволновать сердце и ум того, кто смотрел в этот миг на него.

— Разрешите заключенному выйти из кареты, — сказал штатгальтер, — пусть он пойдет и посмотрит черный тюльпан, достойный того, чтобы его видели хотя бы один раз.

— О, — воскликнул Корнелиус, чуть не теряя сознание от радости и пошатываясь на подножке кареты, — о монсеньер!

Он задыхался, и если бы его не поддержал офицер, то бедный Корнелиус благодарил бы его высочество стоя на коленях, лицом в пыли.

Дав разрешение, принц продолжал свой путь по парку среди восторженных приветствий толпы.

Вскоре он достиг помоста, и тотчас же загремели пушечные выстрелы.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В сопровождении четырех стражников, прокладывавших в толпе путь, ван Барле направился наискось к черному тюльпану и, приближаясь к нему, пожирал его глазами.

Наконец-то он увидел этот неподражаемый цветок: в результате неизвестных комбинаций тепла и холода, тени и света он появился однажды на свет, чтобы исчезнуть навсегда.

Он увидел его на расстоянии шести шагов и наслаждался его совершенством и изяществом; он увидел его позади молодых девушек, которые несли почетный караул перед этим владыкой благородства и чистоты. И однако же, чем больше он упивался безупречной красотой тюльпана, тем сильнее разрывалось его сердце. Он искал вокруг себя кого-нибудь, кому бы он мог задать вопрос, один-единственный вопрос, но всюду были чужие лица, взгляды всех были прикованы к трону, на который сел штатгальтер.

Вильгельм, привлекавший всеобщее внимание, встал, спокойно осмотрел возбужденную толпу; его проницательный взор поочередно останавливался на вершинах живого треугольника, образованного тремя лицами со столь разными интересами и столь разными переживаниями.

В одном углу стоял Бокстель, дрожавший от нетерпения и буквально не отрывавший глаз от принца, флоринов, черного тюльпана и всех собравшихся.

В другом углу — задыхающийся, безмолвный Корнелиус, устремлявшийся всем своим существом, всеми силами сердца и души к черному тюльпану, своему детищу.

Наконец, в третьем углу, на одной из ступенек помоста, среди девушек Харлема стояла прекрасная фризка в тонком красном шерстяном платье, вышитом серебром, и в золотом чепчике со спускавшимися волнами кружев. То была Роза; почти в полуобморочном состоянии, с затуманенным взором, она опиралась на руку одного из офицеров Вильгельма.

Убедившись, что все на своих местах, принц медленно развернул свиток и заговорил спокойным, ясным, хотя и негромким голосом, однако ни один звук не затерялся благодаря благоговейной тишине, воцарившейся над пятьюдесятью тысячами затаивших дыхание зрителей.

— Вы знаете, — сказал он, — с какой целью вы собрались сюда.

Тому, кто вырастит черный тюльпан, была обещана премия в сто тысяч флоринов.