Флетчер и мятежники - Джон Дрейк

(Из письма от 19 июня 1794 года капитана Льюиса Гриллиса, фрегат Его Величества «Калифема» у берегов Нью-Йорка, к своему отцу в Портсмуте).

*

В 10 часов утра 15 сентября 1795 года, при устойчивом ветре норд-остового направления, британский 18-фунтовый тридцативосьмипушечный фрегат «Калифема» под командованием капитана Льюиса Гриллиса, находясь на северной широте 41 градус 12 минут и западной долготе 69 градусов 2 минуты, следуя на север у острова Нантакет, заметил неизвестный парус, идущий ему навстречу.

В 11:30 незнакомец, оказавшийся французским 12-фунтовым тридцатидвухпушечным фрегатом «Меркюр» под командованием капитана Жана-Бернара Барзана, поднял флаг Французской Республики и лег в бейдевинд. «Калифема» немедленно ответила флагом Союза, сделала поворот и пошла на сближение с противником, находившимся в тот момент у нее с наветренного носа.

Завязалась погоня, продолжавшаяся несколько часов с явным преимуществом «Меркюра», так что «Калифема» отстала, пока в четыре часа пополудни «Меркюр» не развернулся и не пошел на британский корабль с очевидным намерением вступить в бой.

Капитан Гриллис стоял на своем квартердеке, его офицеры ждали от него приказаний, а он дрожал от тошнотворного ужаса, глядя, как француз несется к его кораблю, и океан пенится под его форштевнем. Каждый парус его трепетал на грани срыва в ветер, но он шел вперед, и Гриллис понял, что ошибся. О, Господи Боже на небесах! Он ошибся! Он думал, что француз не сможет пересечь ему нос. Он приготовил свою штирбортовую батарею к обмену бортовыми залпами, когда француз будет проходить мимо. И он ошибся, потому что «Меркюр» шел прямо на него с очевидным намерением разрядить свою бакбортовую батарею вдоль всей палубы «Калифемы» смертоносным продольным огнем.

— Вот, сэр! — взвизгнул штурман Бэнтри, когда гибель обрушилась на них. — Разве я не говорил, что он даст нам продольный залп с носа? А вы разве не говорили, что он не сможет? Клянусь Богом, сэр, надеюсь, вы довольны собой… вы… вы… — и въевшиеся привычки дисциплины, выработанной за целую жизнь, треснули и рухнули, когда Бэнтри швырнул самое грязное оскорбление, какое только знал, прямо в лицо своему капитану, на квартердеке, во всеуслышание всех присутствующих: офицеров, мичманов, «смоляных курток» и морских пехотинцев. — Вы не моряк, вот вы кто!

— Что? Что вы сказали? — вскричал Гриллис, его глаза вылезли из орбит на белом лице, крупные зубы блеснули из-под жирных губ, а редкие рыжие волосы трепетали под шляпой. Слезы навернулись ему на глаза, и он заморгал, пытаясь выдержать свирепый, жесткий взгляд офицера, смотревшего на него с таким презрением.

Гриллис не был плохим человеком. Он был добрым мужем и отцом. Он был ученым, свободно говорил на греческом, латыни, французском и испанском. Из него получился бы прекрасный учитель, или библиотекарь, или автор серьезных книг. Его проклятием было то, что он был сыном флотской семьи, чья дружба и влияние в клане Хау поставили его на это место, даже не задумавшись, правильно ли это. Это могущественное влияние сделало Гриллиса лейтенантом в девятнадцать лет, капитаном в двадцать восемь, дало ему в командование «Калифему» и отправило его с американской эскадрой контр-адмирала сэра Брайана Хау, чтобы держать каперов янки в портах во время Фальшивой войны, шедшей уже второй год. Гриллис делал все, что мог, но, не имея ни способностей, ни малейшей склонности к суровой, жестокой жизни на плаву, он метался между чрезмерным потаканием своей команде и чрезмерным применением плети, когда они пугали его своей угрюмой дерзостью.

Таким образом, Гриллис боялся и презирал своих людей и подвергал их ужасам несправедливой, произвольной тирании. Он знал, что они опасно близки к мятежу, и считал их отребьем. Но они не были таковыми. Они были не хуже многих других корабельных команд на королевской службе. Чего Гриллис не мог знать, так это того, что их искреннее и явное презрение к нему было прямым признанием его непригодности к командованию. Они бы стерпели порку от сурового человека, который был суров последовательно, и они бы даже предпочли такого деспота слабому капитану. Но режим Гриллиса заставлял каждого на борту гадать, на чью спину следующей опустится кошка. И, к смертельной опасности для Гриллиса, это касалось и морских пехотинцев, которых пороли наравне со всеми остальными.

Гриллис не знал об этом, но он знал, что корабль функционирует вообще только благодаря профессиональной компетентности штурмана и первого лейтенанта. И вот теперь штурман поносил Гриллиса перед всей командой.

— Сэр, — сказал Гриллис дрожащим голосом, — я на-на-напомню вам… — Но голос Гриллиса сорвался от волнения, он запнулся на слове, и речь замерла у него на губах.

— Ничтожество! — сказал Бэнтри, и по всей орудийной палубе, и до самых топов мачт, и вниз до орлоп-дека побежал шепоток, передавая эту сочную новость от человека к человеку.

Но ни у кого не было времени посмаковать новость, ибо ее прибытие всего на несколько секунд опередило прибытие бортового залпа «Меркюра», когда тот пронесся перед носом «Калифемы». Громоподобная стена дыма вырвалась из французских 12-фунтовых орудий с копьями яркого пламени, и ядра, круша и разрывая, пронеслись от форштевня до кормы. Орудия опрокинулись. Такелаж лопнул. Бимсы треснули. Летящие щепки, длиннее человеческого роста и острые, как бритва, засвистели в воздухе. Рвалась плоть. Хлестала кровь. Люди визжали от боли и ужаса.

*

На борту «Меркюра» капитан фрегата Жан-Бернар Барзан щелкнул пальцами и взревел от радости, видя, как нос англичанина приближается все ближе и ближе. Саксы были обмануты и разбиты.

— Дети мои! Мои храбрые мальчики! — кричал Барзан и щипал своих офицеров за щеки. Он дергал их за носы и хлопал по спинам. Они смеялись от радости и любви к нему. Он спрыгнул по трапу на орудийную палубу и призвал прокричать троекратное «ура» в честь Франции, «Меркюра» и Свободы.

Люди отвернулись от своих орудий и взревели три раза, в такт взмахам шляпы Барзана. Они ухмылялись, кричали ему и махали руками, а Барзан бегал от орудия к орудию, находя слово для каждого, потому что он знал имена и прозвища каждой души на борту, и они знали его.

Они знали, что он вышел в море, едва научившись ходить, и что он служил во флоте Людовика Бурбона до свободы 1793 года. Они знали, что Барзан (простой моряк) был высоко вознесен в новом республиканском флоте, и они знали, как сильно он этого заслуживал. Не было ни одного дела, которое они могли бы сделать, а