Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

период быстрых модификаций – беспрерывных поправок и переделок до более или менее окончательной отработки. Достигнув этой стадии, новое создание вступает в фазу распространения и равновесия. Качественно оно изменяется лишь в некоторых второстепенных деталях – оно «достигло покоя». Зато оно распространяется и полностью закрепляется количественно. Такова история всех современных изобретений – от велосипеда до самолета, от фотографии до кино– и радиовещания»70. Я вижу тут намек на правило убывающей качественности.

Таким образом, в ветвях Древа жизни мы наблюдаем весьма определенную картину филогенеза. Сложность лишь в том, что никогда не ясно до конца, где у нас ортогенетический ствол, а где боковая ветка. Скажем, в юрском периоде стволом и даже стволищем выглядели динозавры, но в следующем, меловом, периоде они вдруг вымерли, и оказалось: вовсе не ствол они, а ветка, быстро засохшая и, стало быть, «тупиковая». А начиная с палеогена, явно доминируют три ветки-ствола: млекопитающие, птицы и насекомые. И все мы хором скажем, что ортогенез проявился, конечно же, в стволе млекопитающих, ибо мы с вами, венец и вершина эволюции, кормились молоком и кормим им… Но это мы сейчас судим и говорим. А через несколько десятков миллионов лет кто будет судить, и говорить, и утверждать себя на острие «осевого ортогенеза»? Вы уверены, что этот грядущий судья и говорун с более «высоким сознанием» тоже будет млекопитающим?

§ 73

Нам важно представить себе не только, как выглядит Древо жизни, но как оно растет, не в результативной статике, а в результирующейся динамике. И тут мы переходим к шестой теме в нашей эволюционной полифонии, которую предлагаю условно обозначить – хроногенез.

Речь прежде всего пойдет о времени. Но времени не физическом, а биологическом, точнее – живом и субъектном. «То, что делает человека «современным» (и в этом смысле масса наших современников еще не современна), – замечает Тейяр де Шарден, – это способность видеть не только в пространстве, не только во времени, но и в длительности или, что то же самое, в биологическом пространстве-времени, и, больше того, способность все рассматривать только в этом аспекте – все, начиная с самого себя»71.

«…все, что в наших космологических построениях мы до сих пор рассматривали и трактовали как точку, становится мгновенным сечением безграничных временных волокон… Так что вся пространственная необъятность – это лишь поперечный слой с временем t ствола, корни которого уходят в бездну прошлого, а ветви поднимаются куда-то в будущее…»72.

Непонятно? Слишком импрессионистично? Но, во-первых, о времени вообще трудно рассуждать логически, ибо оно иррационально по своей природе, и всякое логическое рассуждение требует прежде всего остановки времени. Во-вторых, к проблеме времени нам еще не раз придется обращаться, и посмотрим, в какой импрессионизм нас занесут наши собственные рассуждения.

В-третьих, ученые-эволюционисты уже открыли несколько если не законов, то правил филетического хроногенеза, которые достаточно просто формулируются и которые нам обязательно надо иметь в виду:

1. Темп жизни животного ускоряется с уменьшением его массы. То есть, скажем, землеройки живут намного быстрее, чем мы с вами. Не только реакции у них лучше, не только восприятие времени у них более интенсивное и иное, чем у человека, но у них более скорый обмен веществ, и, стало быть, время жизни иное. Эти классово-родственные нам землеройки, а также классово-чуждые нам маленькие колибри живут в другой биологической длительности.

2. Общее время эволюции неоднородно. У основания Древа жизни оно намного медленнее, чем в кроне. Мы видим, как летит птица, как бежит заяц, как плывет рыба; используя технику «цейттрафера», мы можем заснять на камеру, как растет трава или цветок. Но мы никогда не увидим, как поднимается и опускается под нашими ногами земная кора, как растут или разрушаются на горизонте горные цепи, как граниты питают и расширяют основания континентов. На это обратил внимание еще Вернадский и нам указал, что «процессы в живом веществе идут резко по-иному, чем в косной материи, если их рассматривать в масштабе исторического времени, в косном – в масштабе геологического времени, «секунда» которого много меньше декамириады, т. е. ста тысяч лет исторического времени»73. Биологическое время не только намного быстрее геологического – оно неуклонно и, похоже, закономерно ускоряется в процессе филогенеза живых организмов. Ученые подсчитали, что на образование новых родов древние аммониты затрачивали около 22 миллионов лет. У предков лошадей новый род мог возникнуть уже через 5,6 миллиона лет. А, например, хомяки, еноты и олени, переселившиеся из Северной Америки в Южную, родотрансформировались уже через 1–2 миллиона лет74. «Закономерность ускорения эволюции» — так уже давно называют это правило ученые.

3. Все палеонтологи вынуждены говорить о «взрывах», «скачках», «внезапных сменах», «неравномерности эволюционного процесса». Бурно и во множестве на сцене эволюционного театра появляются, например, многоклеточные организмы. Внезапно выходят на нее и внезапно исчезают гигантские ящеры. В начале мелового периода саговниковые и хвойные леса стремительно сменяются и поглощаются лесом покрытосеменных – платанами, дубами, «в совершенно зрелом виде хлынувшими на юрскую флору из какого-то неизвестного района земного шара»75. Внезапно и сразу во многих районах земного шара начинается история, то есть появляется настоящий человек. Похоже, существуют какие-то «осевые» или (если вспомнить Льва Гумилева) «пассионарные» времена. По сравнению с эволюционными эпохами и тем более периодами, они – сущие мгновения. Но в эти «мгновения весны» все и случается: мгновенно распускается и во множестве взрывается, вспыхивает разноцветием, которое цветет потом долгими эпохами и плодоносит еще более долгими периодами, хотя случилось, возникло и самоопределилось – как там в песне? – вот-вот, как пуля у виска палеонтолога. Самыми такими взрывными и внезапными палеонтолог почти наверняка назовет кембрий, когда всего за 60 миллионов лет появились фактически все известные нам типы животных, и плейстоцен, когда совсем уж мгновенно появился человек. Тейяр де Шарден объясняет эту внезапность «наслоением и заменой»76, дескать, некий долгий и невидимый процесс вдруг становится видимым и потому производит впечатление внезапного. «Во всех областях, – пишет Тейяр, – когда какая-либо величина достаточно выросла, она резко изменяет свой вид, состояние или природу. Кривая меняет направление, плоскость переходит в точку, устойчивое рушится, жидкость кипит, яйцо делится на сегменты, вспышка интуиции освещает нагромождение фактов»77. Но этот «закон смены», предлагаемый Тейяром, фактически ничего не меняет: в этих «изменении направления», «разрушении устойчивого», «кипении», «вспышке» биологическая длительность все равно иная, чем до и после «мгновения весны».

4. «Конвергентностъ». «Любое особенно удачное конструктивное решение обычно обнаруживается на великом Древе жизни неоднократно, совершенно независимо на разных сучьях и ветвях», – пишет Лоренц78. Примеров множество, но самым ярким в морфологии считают конвергентное