Джордж Фрейзер - Флэш без козырей

У меня мелькнула интересная мысль — о том, что всего за несколько недель я успел поучаствовать как в захвате негров в рабство, так и в борьбе за их освобождение, а несколько сотен черномазых животных на борту «Бэллиол Колледжа», имеющие все основания к недовольству и мятежу, не доставили и десятой доли тех неприятностей, которые мне пришлось пережить из-за одного-единственного квартерона, который на коленях должен был бы благодарить меня, Крикса и остальных. Ну, да, он был цивилизован, образован и просто раздувался от чувства собственной значимости. Линкольн был прав: все негры — проклятое недоразумение.

В первую ночь я еще утешался мыслью, что наше путешествие не будет долгим и мне удастся избавиться от мастера Рэндольфа уже через неделю. Мы самым приятным образом плыли туда-сюда по реке — я говорю «туда-сюда», потому что Миссисипи обладает самым извилистым фарватером, какой только можно себе представить, изгибаясь во всех направлениях. Так что порой полдня приходилось плыть на юго-запад или на юго-восток, чтобы потом снова повернуть к северу. Это огромная река, достигающая местами целой мили в ширину и, в отличие от других известных мне рек, становится тем шире, чем выше по ней вы поднимаетесь. Смотреть было не на что — только низкие берега, за которыми лежали топкие долины, местами покрытые подлеском. Иногда попадались маленькие городки или пристани, но сама река была битком набита пароходами и меньшими судами, а также огромным количеством барж, на которых возвышались груды тюков с грузом, неспешно плывущих по коричневой воде вниз, к заливу.

Это медленная, уродливая река, причем ощущение уродливости вызывает не столько то, что вы видите, сколько то, что чувствуете. Там царит какое-то удушье, запах тлена и разложения. В моем понимании это была очень жестокая река — и сама по себе, и ее люди. Конечно, я мог испытывать предубеждение из-за всего, что тут до этого произошло со мной, но даже когда спустя несколько лет я вновь торжественно плыл по ней в составе армии юнионистов — точнее, солдаты плыли, а я следовал за ними по берегу, — я все равно чувствовал какой-то гнетущий страх. Помню, что сказал о ней Сэм Грант: «Слишком мутная, чтобы пить, и слишком широкая, чтобы через нее переправляться. Да еще и воняет». И все равно пришлось из нее пить, пока из Каира нам не доставили чистейший кукурузный виски.

Это была еще и предательская река, в чем я убедился на следующее же утро после погрузки на «Султана», когда мы сели на мель на илистой банке в излучине Бриаро, неподалеку от Натчеза. Видите ли, проходы и мели часто меняют свое положение, так что лоцманам приходится помнить все повороты, приметные ориентиры и течения. Наш, видимо, что-то запамятовал, мы застряли, и из Натчеза пришлось вызывать особого лоцмана — самого знаменитого Биксби, чтобы снять нас с мели. [XXXVI*] Все заняло несколько часов. Этот великий человек то появлялся на капитанском мостике, то спускался вниз, на площадку у гребных колес, время от времени покрикивая в свой рупор: «Одерживай! Стоп! Пошла, пошла, пошла!» — в то время как с обоих бортов поднимались облака донного ила, а пароход дергался в попытках освободиться из своего плена. И когда судно, наконец, удалось «сдернуть» и оно кормой вперед сползло с отмели на чистую воду, Биксби снова наполовину высунулся за поручни, крича негру-рулевому, который своим мощным голосом покрывал шум машины и свист пара, произнося нараспев: «Восемь футов — восемь с половиной — девять футов — десять с половиной!» И тут раздался крик: «Марк тве-е-ен!»[73] — и весь пароход разразился приветственными криками. Биксби нахлобучил свою высокую шляпу и натянул лайковые перчатки, а пассажиры наперебой совали ему сигары и предлагали угоститься виски из фляжек. Если бы меня не мучила тягостная неизвестность, то все это было действительно забавно, и я бы развлекался вместе со всеми, потому что мне нравится смотреть на человека, который хорошо разбирается в том, что делает, пусть даже он немного и перегибает палку (ну, чисто для шоу). Как я уже говорил, от Миссисипи у меня не так уж много приятных воспоминаний, но лучшими из них до сих пор остаются пароходы с высокими трубами, важничающие лоцманы и раскатистые голоса, звуки которых: «Глубина че-е-тыре!» или «Квартер тве-е-н!» — разносятся над коричневой водой. Я больше никогда не услышу их, но все равно, они будут вечно звучать в моей душе.

Так вот, после выступления мистера Биксби мы поплыли в Натчез, и здесь то легкое удовольствие, которое я начал было испытывать от нашего круиза, подошло к неожиданному концу. С этой минуты моя жизнь на Миссисипи превратилась в череду сплошных кошмаров, и я горько сожалел о том дне, когда мне пришлось впервые увидеть ее грязные воды.

Ничто не предвещало неприятностей, пока мы не отошли от берега и вновь не тронулись вверх по реке, а я спустился вниз проведать моих черномазых, которые как раз получали свою вечернюю пайку, и, конечно же, обсудить достоинства ее меню с самим черным красавчиком — Джорджем Рэндольфом.

Я уже придумывал шуточки, которыми мог бы разнообразить его трапезу, и размышлял над тем, будет ли разумно вновь дразнить его самолюбие, но вид моего чернокожего друга выбил все это у меня из головы. Он выглядел ужасно напряженным и как бы не слышал издевательских замечаний надсмотрщика, которыми тот встретил его появление у котелка с кашей. Рэндольф отошел со своей миской, взглянул на меня, и я последовал за ним к штабелям груза, за которыми мы могли бы побыть одни.

— Что случилось? — спросил я, так как было понятно, что его что-то неприятно поразило.

Негр огляделся по сторонам.

— Случилось нечто ужасное, — наконец, ответил он глухим голосом, — нечто непредвиденное. Боже мой, это может привести нас к гибели! Такая вероятность существовала на один шанс из тысячи, но Крикс решил пренебречь им! — Джордж стукнул кулаком по палубе. — Он должен был это предусмотреть, говорю я вам. Вот дурак! Глупый слепой растяпа! Обречь меня на такую опасность, на…

— Что, черт возьми, случилось? — воскликнул я в полном испуге. — Ради всего святого, скажите это, наконец!

— В Натчезе на борт поднялся человек. Я смотрел, как пассажиры шли по трапу, и, слава Богу, он меня не заметил. Но он знает меня! Это торговец из Джорджии, тот самый, кто продал меня моему первому хозяину! Когда я сбежал в первый раз, он был среди тех, кто меня поймал! Неужели вы не понимаете, глупец вы этакий: стоит ему только увидать меня — и нам всем конец! О, он знает о Джордже Рэндольфе абсолютно все и узнает меня с первого взгляда. Он донесет на меня и меня вернут в рабство — о, мой Бог! — Он закрыл лицо руками и зарыдал от ярости и страха.