Михаил Шевердин - Перешагни бездну

Сеид Алимхан вдруг поднял руку. Он требовал внимания.

Очередной покупатель сделал дикие глаза и замер.

—  Моя   дочь,— пронзительно   закричал   Сеид Алимхан,— не­счастная, злосчастная!.. Знак скорпиона!.. Рождена   в   недобрый час... Моя кровь... Мое дитя... вышла из чресел законного мусульманского государя... дочь!  Слези...  горе...  Отец — властелин Бухары! Сочувствия несчастьям малики бухарской!..

Толпа слушала, не понимая, о чем речь. Многие тихо спрашивали друг у друга:  «В чем дело? Что случилось?  Какая дочь?»

Главный с Посохом объявил:

—   Присоедините же ваши слезы и молитвы к горю царственного отца, дочь коего предана на поругание злокозненными большевиками. И знайте — молодая, прекрасная дочь эмира была схвачена советскими,  брошена  в узилище  и закована  в  цепи!  Увы! Взывайте ко всем мусульманам о помощи!

Ропот, вопли  раздались  в толпе.  Когда  толпа  утихла,  эмир слабым голосом обратился к Ишикочу:

—  Святой дервиш... несчастная  принцесса... Сей патыр... скушайте... не нужна нам ваша монета.

—  Еще бы, — бормотал   дервиш    Ишикоч,    пробираясь через толпу, — ты  любящий  отец...  вспомнил,  через  десять  лет...   подлец… — Но говорил он тихо. Очень   тихо, и вряд ли кто-либо   слышал его  слова.

Раздача  продолжалась до тех пор, пока  последняя лепешка, носящая последнее, девяносто девятое, имя аллаха — ассабур — терпеливый — не была вручена самому почтенному из богомольцев — господину Главному с Посохом — Начальнику Дверей Хад­жи  Абду Хафизу.

ДЕЛА   ТОРГОВЫЕ

                                                             Дружба с чесоточным ведёт к чесотке

                                                                                  Абу Али ибн Сина

Улицы азиатского города ночью небезопасны. И сегодня на улицах стреляли. Шахский верховный фирман запрещал жителям да выходить за ворота после вечернего азана. Начальник города предупреждал в своем фирмане очень строго и снимал с себя ответственность за жизнь и благополучие смельчаков, лю­бителей ночных прогулок.

Индусу, да еще в малиновом тюрбане, какие носят на Востоке ростовщики, следовало внимательно читать фирман и считаться с тревожными событиями в городе и стране. В азиатских стра­нах услугами ростовщиков-процентщиков пользуются охотно и часто, но индусов, занимающихся этим древним ремеслом, ненави­дят. И коммерсанту, к тому же носящему английскую фамилию Шоу, лучше бы не бродить по ночным улицам и базарам да еще выставлять напоказ свою малиновую чалму в ярком свете факела, который нес в высоко поднятой руке перед ним мальчик-пуштун из базарных холуев-югурдаков. Одно то, что мусульмане — жители Кабула — почитают всех ростовщиков-индусов безбожниками, могло послужить причиной серьезных неприятностей.

—  Ай-яй-яй!    Поглядите на язычника,   поклонника   идолов,— взвизгнула совсем неожиданно и неистово    тьма. — Смотрите, он помыкает сыном мусульманина.

Откуда-то посыпался настоящий град камней. Крупная галька больно ударила индуса в плечо.

Толпа призраков с белыми масками-лицами заметалась во мгле средь домов. Призраки размахивали палками и дубинами. Маль­чишка пуштун ничуть не оробел. Подняв еще выше факел и ска­ля зубы, он приготовился полюбоваться интересным зрелищем. Не каждый день видишь, как убивают — проклятие его отцу! — кровопийцу-ростовщика. Призраки полукольцом обступили индуса.

—  Смотрите!   Он   напугался!   Он   дрожит! — выкрикивал   кто-то. — На лице его испарина  страха.  Его  корежит ужас смерти! Бей!

Лицо индуса поблескивало жемчужинами пота. Малиновый тюрбан, сдвинутый камнем, сместился несколько набок и придал господину Шоу залихватский вид ночного гуляки, что вызвало новый взрыв ярости у толпы.

Шоу был, конечно, напуган. Ночная толпа фанатиков кого угодно напугает. Глаза его бегали, метались. Он искал лазейку, но тьма шевелилась громадным зверем с десятками лап и разину­тых черных провалов-пастей.

Обидно, страшно умирать в грязи улицы азиатского города. Еще страшнее и обиднее, когда на пути твоих гигантских замыс­лов разверзлась совершенно глупо и случайно пропасть гибели. Индус даже не знал своих убийц, но понимал, что злой случай схватил его за горло и что он погиб, что его убьют... Как он опло­шал, вздумав выйти на улицы беспокойного города без охраны.

Он взмолился. Совсем жалобно, плачущим голосом, с тоскли­вой надеждой заныл:

—  Не трогайте меня! Я вам дам денег! Много денег! Прихо­дите завтра в ряды менял! Каждый получит от меня по десять рупий! Двадцать рупий, серебряных рупий.

Слово «рупии» услышали. Рычание многорукого зверя стихло. Зверь замолчал.

—  Деньги? — спросили из глубины толпы. — Деньги твои нам ни к чему. Твои кишки-печенки нам нужны, проклятый идолопо­клонник, ференг! Иди-ка сюда! Сейчас вот разорвем тебе грудь, разломаем твои ребра, вырвем у живого твое свинячье сердце!

Зверь в темноте снова зарычал, забурлил, надвинулся.

— Назад! Не сметь! — закричал индус, но прошли те времена, когда крик ференга мог напугать свободолюбивого пуштуна.

— Он еще заносится, проклятый ференг!

И еще камень вылетел из темноты, но Шоу ждал его и увернулся. В руке его чуть блеснула вороненая сталь пистолета. Ревом ответил зверь.

Пронзительно прорезал вой и визг одинокий голос:

— Остановитесь! Придушить всегда успеем. Судить его будем, лить. По законам джирги, по законам племени. Тут судить.

Радостным воплем толпа приветствовала эти слова. Толпане торопилась убивать.  Толпе тоже нужны  зрелища,  и  мальчишка махал факелом, чтоб было виднее.

—   Суд! Суд! Начинайте суд!

—  Эй ты, ференг, напяливший чалму на поганую голову...— продолжал пронзительный голос. — Накрутил чалму и вообразил, что я  его не узнаю. Ты убийца! Ты приказал связать руки и ог­нь на виселицу великого вождя Дейляни. Месть! Я зову к мести. Братья, он инглиз, офицер. Наглец, он присвоил себе мусульманское имя Пир Карам. Его солдаты схватили Дейляни и казнили, повесили. Да свершится месть! Убейте ero! О вождь наш Дейляни! Подыми голову в могиле, посмотри, как будут убивать твоего подлого убийцу.

— Ты ошибаешься. Клянусь, если я и ференг, то не убивал вашего Дейляни. Остановитесь!

Он понимал, что единственное спасение его в выигрыше времени.

— Врёшь! Ты убивал. Ты ворвался в наши Сулеймановы горы. Ты приказывал красным мундирам: «Пли!» — и красные мундиры стреляли в белых от сединыстариков, в  мальчиков, в женщин. Ты посылал на наши селения с неба железных птиц, швырявших железные яица с порохом и огнем. Яйца разрывались и разрывали на куски. Ты убийца! Ты оставил в Сулеймановых горах столько вдов и сирот,   сколько   не   насчитать со времен   потопа. Ты убийца, и тебе пришел конец!