Пыль. История современного мира в триллионе пылинок - Джей Оуэнс

рака. Речь, в частности, о раке простаты, а также опухолях головного мозга и ЦНС. Это мужчины, которые на борту эсминца «Диана» прошли через шлейф радиоактивных осадков или участвовали в испытаниях в Маралинге на юге Австралии (они проходили не на океанском атолле, а на пыльной пустынной равнине). Это мужчины, которые проглатывали радиоактивную пыль с воздухом и водой. Альфа-излучение слабое и не пробивает даже кожу. Но если оно проникло внутрь, это уже не имеет значения[467].

В конечном счете несправедливость кроется не в самой пыли, а в отношении властей, которые подвергли этих мужчин столь сильному ее воздействию. Молодых людей действительно использовали в качестве «лабораторных крыс»[468] для эксперимента, о котором не проинформировали должным образом. Им не раздали дозиметры, а результаты анализов их мочи и крови часто «терялись». Географ Бекки Алексис-Мартин пишет: «Неопределенность в отношении долгосрочных последствий ядерных испытаний делает психологический стресс и страх весомым и непреходящим наследием испытаний ядерного оружия»[469]. Вред наносит не только бомба, но и безразличие. Потому что это и есть предательство.

В ноябре 2022 года – в «плутониевый юбилей», через 70 лет после первого ядерного взрыва в Великобритании, – британские ветераны атомной энергетики наконец получили признание, которого добивались. Им вручили «Медали за ядерные испытания». Битва за компенсацию тем временем продолжается.

Но не каждому хочется посвящать жизнь борьбе с несправедливостью. Для некоторых пострадавших от ядерных испытаний неопределенность может быть благом. Порой лучше не знать, что ваши близкие или вы сами стали жертвами холодной войны. Некоторые пострадавшие рассказывают о случаях заболевания раком и скоропостижных смертях в семье, но потом сами же объясняют их злым роком. Никаких закономерностей не выявлено, говорят они[470]. Видимо, людям легче думать, что им «не повезло» заболеть раком, чем признать, что правительство обошлось с ними как с расходным материалом.

Из этой неопределенности можно извлечь уроки. Измерение человеческих потерь от потепления планеты похоже на проблему оценки последствий ядерных испытаний. В обоих случаях имеет место «избыточная смертность» по множеству потенциальных причин. Что измеряется и приписывается, а что нет? Что игнорируется, избегается, отрицается? Смертность в масштабах ядерных испытаний должна была бы стать катаклизмом такого масштаба, который может сравниться только с войной – но на деле потери сложно заметить, поскольку они оказываются слишком разрозненными. Это происходит снова и снова: возьмите, к примеру, насилие с применением огнестрельного оружия, передозировку наркотиками или курение. Как пишет научный журналист Эд Йонг, всего за два года в США от коронавируса умерли более миллиона человек, однако это «не вызвало социальной реакции, которую по идее должна порождать подобная трагедия»[471]. Раз такую массовую смертность можно выдать за допустимую (приписывая ее старости, эндемичности, сопутствующим заболеваниям и плохим персональным решениям), то, разумеется, Америка и любая другая страна, проводящая ядерные испытания, получают возможность безнаказанно вредить людям десятилетиями. Если кто-то умирает через полвека после взрыва бомбы, тележурналисты не сбегаются.

Но все же, как утверждают большинство исследователей прав человека, память необходима. «Она нужна для того, чтобы признать ошибки прошлого, исправить их и таким образом предотвратить насилие в будущем. Помнить – моральный долг», – пишет социолог Эми Содаро [472].

Знание о жертвах ядерной эпохи может помочь нам активнее и эффективнее бороться за тех, кто сегодня умирает от загрязнения воздуха. Внимание – лучшая дань уважения павшим от ядерных взрывов.

* * *

Жертвами ядерной эпохи становились не только те, кого накрывало осадками от грибовидного облака. Ядерная современность была грязной и пыльной от начала и до конца – от добычи до утилизации.

Когда Великобритания и Франция в 1939 году объявили войну Германии, правительственные чиновники в Европе и Америке стали быстро осознавать стратегическую значимость урана. Они поняли: тому, кто контролирует этот металл, подвластны силы ядерного оружия и ядерной энергетики. Руководители Манхэттенского проекта запустили секретные программы по закупке урана на рудниках в Шинколобве (сейчас территория Демократической Республики Конго) и на Большом Медвежьем озере в Канаде. А еще заключили контракт с Union Carbide на поиск новых источников минерала в надежде контролировать 90 % мировых поставок.

После войны деятельность Манхэттенского проекта была передана новой Комиссии по атомной энергии, которая предложила гарантированную цену и рынок для урановой руды. Это вызвало «урановую лихорадку» на западе США, особенно на территории, простирающейся от Альбукерке (штат Нью-Мексико) на северо-запад до границы Аризоны и Юты. Там преобладают коренные жители. Зона охватывает племенные резервации Лагуна-Пуэбло (сами жители называют себя K’awaika), Акома-Пуэбло (Áak’u) и Навахо-Нейшен (Diné). На одних только рудниках в Нью-Мексико добывают почти половину урана в Америке[473].

В апреле 2022 года я посетила Лагуну вместе с Грегори Хохолой, местным директором по охране окружающей среды. Лагуна – в самом центре ядерного архипелага. Место проведения испытаний «Тринити» находится в сотне миль[474] к юго-востоку. На таком же расстоянии, только к северо-востоку, – Лос-Аламос, где разработали бомбу. Здесь, посреди предгорий и долин горы Тейлор (священного места для многих племен региона), компания Anaconda Minerals эксплуатировала некогда крупнейший открытый урановый рудник в мире: шахту Джекпайл-Пагуате.

Мы с Грегори встречаемся в закусочной на старом шоссе 66, а потом колесим 20 миль[475] вокруг рудника. Я хочу узнать побольше о глубоком влиянии рудника на ландшафт и общество, а также вживую увидеть, что делается сегодня для уменьшения ядерных рисков.

Урановая пыль – не единственная воздушная опасность. Пандемия коронавируса сильно ударила по общинам коренных народов в США. Из-за нехватки ресурсов в системах здравоохранения, плохой инфраструктуры и уже существовавшего неравенства в отношении здоровья, вероятность госпитализации коренного жителя в 3,5 раза выше, чем среднестатистического американца. Мы с Грегори ехали в разных машинах, не заходили в помещения и оставались в масках даже на улице. Я была благодарна, что меня в принципе приняли, поскольку некоторые резервации были полностью закрыты для туристов.

Мы проехали по полузасушливому ландшафту, покрытому желтовато-коричневым песком и темно-зелеными кустами можжевельника, а затем остановились на обочине. Поперек высохшего русла реки стояла рукотворная гора с плоской вершиной, сложенная из низкосортной урановой руды.

«Такую руду называют первичной или супербедной», – объясняет Грегори. Некоторая руда недостаточно богата металлами, чтобы приносить прибыль сразу, но она теоретически может сделать это в будущем. «Поэтому материалы похуже оставляли в легкодоступных местах, планируя за ними вернуться, когда вырастут цены на уран», – говорит он.

За три десятилетия добычи полезных ископаемых (1953–1982) на территории рудника было перемещено 400 млн тонн породы. Двадцать пять миллионов тонн отправили по железной дороге, а остальное сгрудили