Русский пасодобль - Алеся Кузнецова

о том, как в безвыходной ситуации на помощь пришел Авакумов и строго настрого запретил об этом рассказывать, многие посчитали своим долгом дополнить свои страницы в соцсетях личными историями, в которых проступал совсем непривычный для большей части общества образ мецената и умного благородного человека, не любившего выставлять свои заслуги на всеобщее обозрения, но рачительно заботившегося о земле, на которой родился и о людях, которые там жили. Это было похоже на лавину благодарностей, на стихийное действие, где каждый кому когда-то за эти годы помог Андрей, считал своим долгом громко, во всеуслышание заявить о своем знакомстве с Авакумовым и рассказать историю его помощи. И таких людей были сотни. Федеральные каналы вышли с громкими новостями под заголовками о неожиданном повороте в деле об усадьбе Горчаковых и главном фигуранте истории Андрее Авакумове. Теперь идея Эстер сделать усадьбу центром культурной жизни уже не казалась такой нелепой, по крайней мере, последний год усадьба не раз появлялась в новостях и стала довольно известным местом. Но Инга и Лера по-прежнему сомневались, что люди из столицы захотят приехать на открытие в такую даль. Эстер за последние месяцы своей деятельности очень изменилась. В ней появилась какая-то мягкость и принятие жизни такой, какой она есть. Лера даже пошутила, что Эстер раньше была, как гранит, а теперь стала, как вода. Но от этого она не перестала сама принимать решения и не перестала быть сильной.

Накануне намеченного торжественного открытия усадьбы Эстер села за руль и выехала в Москву, где не была уже целый месяц. Прошлый раз она ехала на пресс-конференцию в столицу, словно затравленный зверь, которого загнали в угол и лишили жизни. Тогда Инга вспылила и сказала, что никто не сможет помочь Эстер, потому что она сама не понимает, в чем ее цель и куда она идет. А Лера долго и спокойно говорила с Эстер о том, что нужно идти за своим сердцем, даже если не знаешь, куда оно тебя приведет.

Звонки взволнованного Хосе Фернандеса не давали подругам спокойно поговорить и ужасно раздражали. Эстер и без того была на взводе, поэтому не выдержала и вспылила в разговоре с отцом, и выдала всю накопленную молчаливую злость, накопившуюся за годы его постоянного контроля, манипуляций и душившее Эстер ощущения несвободы, заставлявшее бежать все дальше и дальше от родного дома туда, где он не сможет заставить ее делать то, что хочет он. Но и на таком расстоянии отцу удавалось здорово ее контролировать и знать все, о чем она не хотела ему рассказывать. Лера тогда спросила, почему она не может поговорить с отцом спокойно, а Эстер взорвалась, что он не воспринимает ее как взрослую и по-прежнему считает неразумной маленькой девочкой, которая споткнется при первых же трудностях. Лера тогда нежно погладила свой живот и спокойно сказала:

– А ты не думаешь, что проблема не в нем и это не он считает тебя ребенком, а ты сама ведешь себя словно ребенок, каждый раз, когда вы общаететсь? И в ответ на твое поведение он, конечно, считает нужным защищать свою маленькую девочку, что абсолютно нормально для каждого отца.

Они говорили с Лерой до самого вечера и разбирали ее ситуацию в мельчайших подробностях и тогда же Лера спросила, почему ей никогда не звонит мама, а только отец. Эстер с трудом объяснила подруге, что с мамой ситуация обстоит еще хуже, чем с отцом, и они настолько разные, что даже чужие. Но Лера продолжала задавать свои вопросы и к концу их беседы Эстер уже не была так уверена в том, что мама ее не поймет. А на следующий день она набрала Фиону. Теперь было смешно об этом вспоминать, но тогда казалось, что их разделяет пропасть, однако после первого же звонка маме, Эстер осознала сколько же у них общего и с удивлением узнала, что Фиона научилась играть мазурку на фортепиано и пишет картину усадьбы с единственной сохранившейся у Анны фотографии, чтобы сделать подарок Эстер к открытию усадьбы. С этого дня их звонки стали частыми, ведь Эстер отправляла фотографии усадьбы целиком и фрагментами, а также снимки из музея, который тоже посещала довольно часто. Теперь она знала, что и музей содержался на деньги Андрея.

Всего месяц, а кажется, прошла вечность и за эту вечность Эстер стала более вдумчивой и взрослой. Теперь она сама звонила отцу время от времени, не дожидаясь раздражающих звонков и получая удовольствие от возможности с ним посоветоваться. А он, помня о недавней вспышке раздражения у дочери, старался говорить не в такой не терпящей возражения форме. И еще в последнее время Эстер сама начала замечать в себе ту мягкость и возвышенность, что была всегда в ее маме и в фотографиях княжны Анны из музея. Эстер наконец приняла в себе и позволила себе то, что с детства отрицала в себе, как не вписывающееся в ее представление о сильном руководителе и наследнице большого состояния. С этой минуты жизнь ее стала более наполненной и кажется она наконец нашла свое место и даже сумела примирить в себе свои испанские и русские корни. Но отсутствие Андрея по-прежнему не давало спокойно спать одинокими ночами и гнало снова и снова на озеро, чтобы в тишине под березами глядя на плавающих гагар снова вспоминать о том коротком времени, что они провели вместе.

Эстер свернула с проспекта и припарковалась у суперсовременного офиса Министерства промышленности в Москва-сити. Пройти охрану внизу не составило труда, а вот секретарь в приемной никак не хотела пропустить к Игорю Сергеевичу. Но Эстер достала из сумки толстую книгу по истории Ярославской губернии и устроилась в кресле для посетителей поудобнее, всем своим видом показывая, что она сможет себя занять, как бы долго ей ни пришлось ждать. Через тридцать страниц, секретарь пригласила ее в кабинет Игоря Сергеевича. Министр нервничал и точно был не рад такой гостье. Но Эстер знала, что проведет эту встречу и расскажет ему все, что знает об Эмиле, его сделках, компании-пустышке, открытой ради тендеров, и о том, что она лишь одна из множества уже посвященных в историю готовящихся коррупционных сделок людей. Она быстро сопоставила факты и поняла, зачем на самом деле приехал Эмиль и кого Андрей пренебрежительно мог называть Емелей. Как ни странно, министр выслушал ее до конца молча. Временами его лицо краснело от ярости и, наверное, бессилия. Пару раз он вскакивал из-за стола и, пройдясь к окну и обратно, снова садился за