Пол Андерсон - Королева викингов

Хитрый ход, подумала Гуннхильд. Аринбьёрн взывал к чести Эйрика. После того что он сделал в Викине — хотя этот поступок был необходим, — многие поглядывали на молодого конунга искоса, считая его совершенно безжалостным. Так что ему имело смысл выказать побольше доброжелательности.

— Я должен подумать, — сдержанно сказал Эйрик.

Гуннхильд знала, что в конце концов он даст согласие.

— Если ты согласишься, — предупредила мужа Гуннхильд, — то лучше всего будет тебе самому явиться на тинг и взять с собой сильную дружину.

— Никогда я не стану угрожать тебе, мой побратим и король! — воскликнул Аринбьёрн.

— Что ж, все равно я буду повсюду набирать воинов, — ответил Эйрик. — Если ты и на самом деле предан мне, то, возможно, на будущий год тебе выпадет случай это доказать.

Вечером он устроил пир в честь Аринбьёрна, хотя держал себя довольно холодно. Утром хёвдинг отправился домой, где его ждал Эгиль.

Тинг в Гуле должен был собраться весной. Не рискуя совершить ошибку — а именно такой ошибкой было бы ворчание по этому поводу, Гуннхильд время от времени резко, словно вонзая кинжал, вставляла одно-другое слово в свои разговоры с Эйриком.

Зима успела побелить землю снегом, прежде чем Гуннхильд в подробностях узнала, что Хальвдан Черный внезапно повалился наземь в судорогах и приступах рвоты. Перед тем как умереть, он сошел с ума.

Но обитатели Траандло вскипели, собрались на тинг, возвели на камень Сигрёда, брата умершего, и провозгласили его своим королем. Новый король желал подчиняться Эйрику не более, чем Хальвдан. А за его спиной молча стоял ярл Сигурд.

Во чреве Гуннхильд зародилась новая жизнь.

Из селения в селение, из конца в конец Норвегии ходили слухи о том, что Гуннхильд послала ведьму, которая и отравила короля Хальвдана. Друзья ее и Эйрика горячо отрицали эти сплетни и называли ложью. Всякий раз, когда с любым заметным человеком случается смертельная болезнь, говорили они, все языки принимаются дружно болтать одни и те же глупости; но кто знает, сколько различных причин могло быть у произошедшего? Никто, за исключением только ее шпионов и гонцов, ничего не говорил ей об этих разговорах; Эйрик тоже молчал. Впрочем, он был занят делами с принявшими его сторону вождями областей — готовился к войне.

XIX

Их сын Гудрёд появился на свет, когда король Харальд лежал на одре болезни в своем имении на Кёрмте. Целыми днями и ночами он вел свое последнее сражение за дыхание, которое то хрипло раздирало его грудь, то угрожающе стихало. Однажды он сказал, что умирать — это не так уж плохо: закрывая глаза, можно улетать грезами на морской берег, слушать прибой, высматривать проходящие мимо корабли… Но затем старый король погрузился в безмолвную темень — его плоть настолько ослабла, что могучий костяк, казалось, готов был прорвать кожу — и дальше, в смерть. Его похоронили близ поселка и насыпали над ним огромный курган, вершину которого увенчали камнем высотой в два мужских роста.

Теперь Эйрик остался единственным верховным королем, которому предстояло вернуть себе половину королевства.

Сначала следовало разобраться с менее серьезными проблемами, хотя бы потому, что важные дела он хотел начать с севера. Юг, юго-запад и центральную часть Норвегии он крепко держал в руках. Следовало удостовериться в том, что Согн и окружающие области тоже на его стороне, а для этого нужно было встретиться с вождями тех мест и собрать ополчение. А все эти вожди должны были весенней порой прибыть в Гулу на тинг, который проводился возле устья Согне-фьорда.

Сам Эйрик отплыл туда на семи больших кораблях с немалой дружиной. По пути к нему присоединились Айсберг-Энунд и его братья. Прибыв на место, они обнаружили там несколько кораблей, вытащенных на берег или стоявших на якоре. Среди них Эйрик узнал и драккар, принадлежавший Аринбьёрну. Около лодки ютился целый флот маленьких карфи, шкут и гребных шлюпок. Аринбьёрн тоже привел с собой сильный отряд бондов из тех мест, где был хёвдингом. Его уважали в округе, и, если бы так повернулось дело, бонды пошли бы за него в бой. Лошади, все еще покрытые косматой зимней шерстью, повезли Эйрика и его спутников в глубь материка по зеленеющим холмам, убегавшим прочь от моря.

Тингстед оживленно гомонил. Ветер разносил по округе дым огромных костров. Поле, предназначенное для сбора, со всех сторон окружали палатки и сараи, сколоченные на скорую руку из привезенных с собой досок. Временное жилище Эйрика — заблаговременно поставленное, просторное и удобное — уже было готово.

Красный плащ короля развевался на ветру. Рядом с мужем шла Гуннхильд. Присутствие женщины на тинге — если, конечно, она не намеревалась подать собственный иск — было делом почти неслыханным. Но Гуннхильд была королевой, и таково было ее желание.

И все же три долгих дня она выжидала, усердно сдерживая волнение. Люди, подходившие приветствовать королеву, не задерживались возле нее надолго. Эйрик все время пропадал на собраниях или же встречался с нужными ему людьми и частенько задерживался до глубокой ночи. Две служанки быстро сообразили, что их болтовня не развлекает королеву, и старались поменьше попадаться ей на глаза. Гуннхильд раздражало и то, что нельзя было позволить себе поездить верхом или погулять пешком среди покрытых молодой еще клейкой листвой деревьев, и уж совсем неблагоразумно было бы творить заклинания. Она могла лишь безмолвно, с закрытым ртом, петь свои злокозненные заговоры.

Потому, когда настало время и она вышла на поле тинга вместе с королем, ее сердце лихорадочно билось, а в горле комом стояла горечь. И все же она должна была сохранять спокойствие и хладнокровие; ее самым острым оружием был разум.

Тинг обговорил правила проведения — естественно, чрезмерно многословно, — разрешил все возникшие противоречия и перешел к утверждению короля. Кое-кто кричал, что их областям лучше держаться в стороне, но в конце концов и эти люди проголосовали за то, чтобы поддержать Эйрика Харальдсона. Теперь предстояло разобраться с судебными исками.

Тинг проводился на специально подготовленном выровненном поле. Вокруг стояли стеной, толкались плечами люди — крестьяне и рыбаки в синем или сером грубом сукне, более зажиточные бонды в шерстяной или полотняной одежде, в колпаках или вязаных шапках. Воды фьорда прятались за большим холмом. Ярко-голубое небо, по которому в сладком воздухе проплывали мелкие чистые облачка, казалось странно высоким. Вбитые в дерн ореховые колья, на которые были натянуты веревки — ограждение священного поля, — ограничивали круг. В кругу сидели на скамьях тридцать шесть человек среднего возраста с серьезными лицами — судьи. Аринбьёрн выбрал двенадцать человек от Сигнафюльки, Торд из Аурланда — двенадцать от Согна; люди из Хордафюльки сидели отдельно.