Рональд Уэлч - Рыцарь-крестоносец

Филипп с удивлением, если не с испугом, обнаружил, что стал настоящей знаменитостью. Рассказы о его подвигах при Хиттине, о его коротком разговоре с Саладином после поражения христиан передавались из уст в уста, все время обрастая новыми деталями, как это всегда бывает с такими историями. Молодые рыцари примерно одного возраста с ним, а также другие, много старше его, слушали рассказ Филиппа с возрастающим уважением к этому героическому человеку, барону и рыцарю королевского Иерусалимского двора, имеющему к тому же славу самого искусного фехтовальщика во всем Леванте.

Де Каймонт прервал их оживленную беседу.

– С вами хочет говорить Великий Магистр, сир Филипп. Я отведу вас к нему. Он в главной башне.

– А кто сейчас у вас Великий Магистр? – спросил Филипп, когда они пересекали внутренний двор.

– О-о! Все еще Роджер де Мулине. Вы встречались с ним, сир Филипп?

– Однажды в Иерусалиме. Мой отец хорошо знал его.

Главная башня находилась в южной части крепости, ее окна-бойницы смотрели прямо на самую высокую часть стены и на глубокий ров. Филипп поднялся вслед за де Каймонтом по винтовой лестнице и вошел в большие круглые апартаменты с высоким куполообразным потолком. Пол был покрыт пестрыми коврами, а мебель выполнена в изысканном восточном стиле.

Со всей этой роскошью никак не вязались тусклые фигуры двух главных командоров ордена госпитальеров в черных плащах с белыми крестами на плечах.

Один из них, Арман де Монтабрюн, смотритель замка Крэк, поднялся, чтобы приветствовать Филиппа. Навстречу юному барону д'Юбиньи встал высокий и тучный человек средних лет, медлительный в движениях, но любивший поговорить, а в целом храбрый воин – вот что было о нем известно Филиппу. Но главным лицом в этой комнате был, конечно, мессир Роджер де Мулине, сам Великий Магистр ордена Госпиталя Святого Иоанна. Рядом с громоздкой фигурой смотрителя он казался очень маленьким, почти карликом. Но в нем было столько скрытой энергии, столько величественного и гибкого ума, что это, вместе с обаятельными манерами, невольно внушало уважение всех, кому когда-либо приходилось встречаться с главным госпитальером. Филипп мысленно все время сравнивал его с хитрой лисой, скорее всего это сравнение приходило ему на ум из-за острого, сильно выдающегося вперед носа, тонких черт лица и колючих седых усов, воинственно торчащих в разные стороны над верхней губой.

Великий Магистр предложил Филиппу стул и, не теряя времени на лишние разговоры, сразу же перешел к расспросам: он хотел знать все о положении дел в Дамаске, последние новости о Саладине, о недавних передвижениях турецких войск, о численности армии, о слабых местах турок – и вообще все, что мог рассказать ему Филипп.

А Филиппу нашлось что рассказать – в Дамаске он не терял времени даром. Он изложил все сведения в краткой и доступной форме, что не могло не произвести впечатления на двух опытных политиков, сидящих перед ним. К концу разговора главный госпитальер, один из могущественнейших людей не только Святой земли, но и христианской Европы, относился к Филиппу с таким уважением, которое более бы пристало человеку в годах. Он многозначительно кивнул седой головой смотрителю, хранившему непривычное для него молчание.

– Спасибо, сир Филипп, – сказал Великий Магистр, когда запас вопросов иссяк. – И что вы теперь собираетесь делать?

– Все зависит от того, как сложится ситуация в Акре, мессир, – ответил Филипп.

– Но в Акре пока ничего не происходит, – язвительно проговорил сир Роджер. – Они там сидят вокруг круглого стола и ведут ученые беседы.

– Но ведь город сдался? – спросил заинтригованный этими словами Филипп.

– О да, мы завоевали его. И теперь Филипп Французский вместе со своей армией собирается домой.

– Домой! – Филипп в ужасе даже привстал со своего стула. – Даже прежде, чем начался крестовый поход на Иерусалим?

– Вот именно, – с презрением воскликнул Великий Магистр, и его усы задрожали от гнева. – Филипп поссорился с Ричардом Английским: он, видите ли, ревнует. Я даже подозреваю, что оба они завидуют друг другу. Ричард – теперь единственная наша надежда. Он отличный полководец, и с ним большая армия.

– А король? – спросил Филипп.

– Ги Лузиньянский? Теперь его вряд ли можно назвать королем. Трон захватил маркиз Конрад Монферратский. Иерусалимские сеньоры благоволят к нему. Лузиньян потерял доверие баронов после поражения при Хиттине.

Филипп горько усмехнулся. Этот маленький человечек, сидящий напротив него, как раз и был одним из тех, чьего совета послушался бедный король, решив объявить тот злополучный поход на Тивериаду.

– А вы на чьей стороне, сир Филипп? – спросил его Роджер де Мулине.

Филипп поднял на него удивленный взор. Ему показалось, что в этом вопросе, кроме простого интереса, он уловил еще кое-какие нотки.

– А разве это имеет какое-то значение? – заинтригованный, спросил он.

– Это имеет очень большое значение, сир Филипп. С того момента, как вас захватили в плен, в Святой земле произошли огромные перемены, да будет вам известно, а также перестановки в составе двора его величества. Вы забываете, что теперь вы, после смерти вашего отца сира Хьюго, – барон королевства Иерусалимского. И вы сеньор Бланш-Гарде и Монгиссарда.

– Монгиссарда?! – воскликнул удивленный Филипп.

– Конечно. Ведь вы единственный наследник Грандмеснилов, поэтому вы становитесь владельцем одного из крупнейших поместий в королевстве.

– И оба поместья в руках сарацин, – резко сказал Филипп. Он вспомнил о своем отце, о Джосселине и о постоянно ворчливом, но часто и веселом сире Фульке.

– Это ненадолго, сир Филипп. Королевство скоро снова будет в наших руках. У вас много друзей и поклонников. Кстати, можете причислить к ним и меня. Кроме того, Бальян де Ибелин, например, или сам Ги Лузиньянский. К тому же за вами готово последовать все молодое поколение баронов.

Филипп вышел из апартаментов, одолеваемый невеселыми мыслями. Нравится это ему или нет, но ему, кажется, придется сыграть определенную роль в раздираемой склоками и интригами политике, царившей в Святой земле. И он уже начинал видеть все признаки начинавшейся вокруг его имени борьбы. «Разгром королевства после поражения при Хиттине преподал баронам хороший урок», – думал он. Нет никаких сомнений в том, что именно постоянные раздоры среди баронов послужили причиной этой трагедии. Но теперь положение обстояло еще хуже, если верить словам главного госпитальера.