Царская невеста - Елманов Валерий Иванович

– Или ты, государь, передумал подсобить мне со сватовством? – торопливо спросил я, заметив одобрительные искорки, промелькнувшие в его глазах. Нужно было воспользоваться моментом, причем бить вопросом именно так – грубо и в лоб. Чтоб не увернулся.

Иоанн мотнул головой.

– Про сватовство ты славно напомнил, – смягчившимся голосом заметил он. – Токмо ты там не больно-то задерживайся. Упреди всех да ворочайся обратно. Я тут на Красную горку[53] свадьбу сыграть надумал.

«Неужто на Анне Васильчиковой женится? – мелькнуло у меня в голове. – Странно. И даже ни разу не поделился со мной. Очень странно».

Но я ошибался.

– Магнуса хочу оженить, – пояснил царь и криво усмехнулся: – Хоть какой-то веревкой к Руси привяжу. Знамо, погодить бы надобно, не ко времени свадебка-то, да Францбек поганый меня смутил.

Но тут он вновь что-то заподозрил. Наверное, решил, что мой отъезд к будущему тестю – лишь благовидный предлог. На самом же деле я хочу попросту убежать от него. И он, хитро улыбнувшись, продолжил:

– А в знак, что я тебя своей милости не лишил, даю тебе полсотни стрельцов. С десяток при себе оставишь, для почета, а прочих в Невель[54] отправишь. Мне все равно людишек туда слать надобно, а то там воев маловато, ну а заодно пущай тесть узрит, в коем ты почете предо мной ходишь. Авось не откажет, выдаст дочку. Каково я надумал?

– Славно, государь, – от всей души оценил я его идею.

Скрывать-то мне нечего, и моим планам эта полусотня ничуть не мешала. Я представил себе, как обалдеет Андрей Тимофеевич, увидев мой эскорт, и, широко улыбнувшись, счастливо повторил:

– Ой и славно!

И снова он почуял искренность в моем голосе, которая пригасила его подозрения. На время.

Сборы были недолгими – время поджимало. Кстати, выезд вновь пришелся на символичную дату. В тот день, шестого марта, отмечалась память еще одного моего тезки – мученика Константина Друнгария. Об этом мне напомнил Иоанн.

– Сказывают, его сарацины семь лет в плену томили, чтобы он мусульманство принял, а уж потом обезглавили. Так ты там гляди, на семь лет в плен не попадись, да главу от любви не утеряй и разум в ней сбереги. Как знать, может, он еще и понадобится, – напутствовал меня царь на прощанье.

Я заметил, что в любом случае столько времени там не проведу, поскольку государь приедет через два месячишка и вызволит своего верного слугу, после чего Иоанн меня по-отечески перекрестил, благословив в путь-дорожку, и я отправился в Бирючи.

То, что воинов – если не всю полусотню разом, то как минимум десяток, – на самом деле приставили ко мне в качестве тайной стражи, а не для почета, я понял уже на первом ночном привале. Даже в лес по нужде меня сопровождало сразу пятеро стрельцов.

– Чтоб зверь лесной не изобидел, – пояснил малоразговорчивый командир десятка моей «почетной стражи» Истома Урюпин, лениво почесывая длинный тонкий шрам на левой скуле, тянущейся почти от виска и чуть ли не до подбородка. – Государь сказывал, что ежели я тебя, князь, не устерегу… – Он осекся, но тут же с легким смущением поправился: – Ежели не уберегу, царь-батюшка меня тогда ломтями настрогает, вот и опасаюсь. А что, мешаются? – озабоченно осведомился Истома.

– Подальше пусть отходят, когда… – попросил я смущенно.

– Это можно, – чуть подумав, кивнул он.

Доверия мне не прибавилось, но стрельцы стали уходить подальше в лес. То есть если попытаюсь бежать – пути все равно перекрыты, а если не пытаться, тогда все нормально.

Старый князь и впрямь обалдел, когда узнал о цели моего визита. Он беспомощно хлопал глазами, не в силах что-либо сказать, но потом справился, взял себя в руки и суховато заметил:

– Коль на то воля царя-батюшки, значит, так тому и быть. Мы, яко верные его слуги, склоняемся и покоряемся.

А голос скрипучий-скрипучий. Недоволен, значит. Пропала его мечта породниться с царем. И шапка боярская пропала. Фрязин на нее наступил, гад такой. Эвон какой довольный, зубы скалит. И невдомек Долгорукому, что не в шапке счастье. Даже если она боярская. Хотя… почему бы мне не удоволить старика? Заодно можно выказать и свое могущество.

– А что до боярского чина, – небрежно заметил я, – то слово даю – сам государю в ноги склонюсь и для тебя ее попрошу.

Ой как расцвел старый князь. Господи, как мало человеку надо для счастья – всего ничего. Оставшуюся пару дней до моего отъезда он бегал чуть ли не вприпрыжку. На самом-то деле я прожил в селище почти две недели, но Андрей Тимофеевич, за которым специально посылали гонца в Москву, прибыл чуть ли не накануне моего возвращения в Новгород.

Теперь представляете, как здорово я провел по праву заслуженные весенние каникулы?! Нет, вы даже не можете себе этого представить. Я и сам не рассчитывал на такую удачу – князя нет, княгине нездоровилось и она целыми днями лежала пластом на своей половине. Гуляй – не хочу.

Вдобавок куда-то подевалась Светозара. Наверное, из-за ревности не хотела смотреть, как мы с княжной… Потом только я мимоходом узнал, что она тоже не теряла времени даром. Вон сколько стрельцов вокруг – только успевай выбирать. И не кого-то там себе облюбовала – самого Истому. Причем так вскружила голову молодому, где-то моих лет, командиру, что он и думать забыл про мою охрану. Во всяком случае, я за собой особого надзора уже не ощущал. Да что там, я вообще его не замечал. Или не до того мне было? Может, и так. Они-то по земле ходили, а я как птица летал – разве с высоты такие мелочи заметишь?

Нет, первый день мне пришлось туго. Надулась на меня Машенька, даже разговаривать не хотела. Но ничего. Потом постепенно оттаяла, стала щебетать. И уже на третий день, не поверите, но мы… поцеловались.

А вы что подумали? Ну да, понимаю, очень смешно – здоровый мужик на четвертом десятке лет с таким трепетом рассказывает, как он поцеловался. Добро бы о чем еще… поинтереснее, а тут… Эх вы, я же не просто поцеловался, а – с любимой. Понимать надо. А какие у нее губы, боже мой! Медовые, нежные, ласковые, робкие и такие душистые, что голова пошла кругом. Это у меня-то! С одного поцелуя! Да я сам себе не верил, но…

А вот то, что поинтересней, я вам расписывать не собираюсь – уж извините. В конце концов, я обещал изложить все события моей жизни, но отнюдь не исповедоваться. Чай, не в церкви. Хотя я и там бы не стал ничего рассказывать. Священнику о грехах говорить надо, а тут какой может быть грех?! Это ж любовь!

Он пришел, этот светлый день,Он пришел, этот светлый час.Никого в целом мире нет,Только ты, только я, только двое нас…[55]

Вот потому я чуть не фыркнул от смеха, когда Андрей Тимофеевич деловито осведомился:

– А не передумает царь-батюшка со своим приездом?

«А если и передумает – поздно уже, тестюшка!» – хотелось мне выпалить ему в лицо и посмотреть, как беспомощно задергается его бороденка.

Очень хотелось. Даже язык зачесался. Нет-нет, я не в фигуральном смысле – в буквальном. Аж во рту все зазудело. Но удержался, не стал ничего говорить, вспомнив про Машу. Он же обязательно на ней отыграется, пока меня нет. Да и ни к чему оно – проявлять злопамятство. Крови, конечно, старик моей попил – будь здоров, но чего уж теперь. Опять же и племяш его двоюродный, Осип, тоже в живых остался. Да и вообще, влюбленные – народ отходчивый и добродушный, и не стоит создавать исключения из этого правила, хотя бы из-за одного того, что он – ее отец. Не будь его – не было бы и моей ненаглядной. За такое можно много грехов простить. Как там Христос призывал? Семижды семь? Нет, тут он подзагнул, но с десяток – запросто.

К тому же я узнал, в чем крылась истинная причина столь резкого охлаждения ко мне Андрея Тимофеевича. Она оказалась лежащей на поверхности, то есть была впрямую связана с его единственным сыном. Поначалу, вернувшись осенью в Бирючи, старик заявил дочери, что у них с фряжским князем Константином Юрьичем все сговорено, и целых две недели Маша тихо ликовала, беспричинно пела песни, время от времени ударялась в столь же беспричинные слезы и вообще от счастья была сама не своя.