Поль Феваль-сын - Кокардас и Паспуаль

– Ах, бедняга, – воскликнул торговец, который, очевидно, его знал, – так ты еще не ужинал? Тебе надо есть побольше, тогда на щеках появится румянец!

Лагардер, улыбнувшись, сунул сверток в карман камзола, и, не спеша, направился к маленькой улочке возле Нового моста, где находилось его жилище. Это была небольшая мансарда под самой крышей, и он имел собственный ключ. Заперев за собой дверь, граф швырнул в угол толстые фолианты и скинул камзол, представ в своем естественном обличье – иными словами, прямым и стройным, как тополь.

Вопреки предположениям мясника, он и не подумал заняться приготовлениями к ужину. Впрочем, в его маленькой мансарде пожарить мясо было бы просто не на чем, а сам Лагардер успел плотно поесть еще до визита в кафе «Прокоп», где ему предстояло играть роль тщедушного студента.

Но мясо было куплено не зря. У Лагардера имелся товарищ с очень хорошим аппетитом – не случайно для него был припасен такой огромный кусок. Сотрапезник этот был необычным, ибо Анри держал его в той самой котомке, о которой мы уже как-то упоминали. В настоящий момент холщовый мешок буквально ходил ходуном – очевидно, странное существо почуяло запах мяса. Но Лагардер не торопился удовлетворить законное желание своего спутника – прежде чем выпустить того из мешка, он тщательно проверил, надежно ли закрывает ключ замочную скважину. Поскольку наш герой проявляет такую заботу о сохранении тайны, то и мы пока воздержимся от объяснений. Единственное, что можно сказать читателю: час спустя граф спал крепким сном, равно как и его спутник – о чем неопровержимо свидетельствовала полная неподвижность холщовой котомки.

Однако в Неверском дворце Морфей появиться не спешил: Кокардас и Паспуаль, несмотря на все треволнения этого трудного дня, никак не могли заснуть. Лежа в постелях, они тщетно призывали милосердный сон снизойти к их усталости. Стоило одному смежить веки, как второй тут же изгонял легкую еще дрему громким восклицанием.

– Радость-то какая, лысенький! – раздавался вдруг голос Кокардаса. – Вернулся наш Лагардер…

– Черт возьми, мой благородный друг! Я уже засыпал…

– Да как же ты можешь спать? Подумай, ведь Маленький Парижанин уже мог бы быть здесь, и мадемуазель Аврора не мучилась бы. Наверное, тоже не спала бы, как и мы…

– Да разве сейчас она спит? Ах, дьявольщина, да ведь она наверняка льет горькие слезы в подушку…

– Неужели она так сокрушается?

– Ах, Кокардас, сразу видно, что ничего ты не понимаешь в любящем женском сердце…

В голосе чувствительного нормандца прозвучал горький укор. Оба мастера настолько живо представили себе плачущую Аврору, что от волнения сами едва не прослезились.

Брат Амабль тяжело вздохнул:

– Быть может, и Матюрина оплакивает меня в безмолвии ночи… Где же она, бедная моя Матюрина?

Хотя гасконец относился с величайшим презрением ко всем сердечным порывам, в данную минуту он не счел возможным взывать к разуму друга. Какое-то время оба молчали; по щеке нормандца уже поползла непрошеная слеза, когда Кокардас вдруг воскликнул:

– Черт побери! Мы нежимся здесь на мягких матрасах, а вот он где теперь, как ты думаешь?

– Откуда же мне знать…

– А следовало бы, лысенький! – сурово произнес гасконец, возмущенный легкомыслием влюбленного друга. – По улицам Парижа ходить небезопасно, и нам нужно было бы сопровождать его.

– Он сам приказал нам уйти… Если мы будем ходить за ним, его сразу же узнают…

Это логическое возражение не произвело никакого впечатления на пылкого южанина.

– Дьявол меня разрази! Ты всегда найдешь, что сказать, Амабль! Но я, по правде говоря, не понимаю, зачем он скрывается, когда мог бы ходить по Парижу с высоко поднятой головой, как и подобает дворянину… да еще такому, кто стоит сразу вслед за регентом.

– Ему лучше знать, что он делает, Кокардас.

Тот собирался возразить и на это замечание, но внезапно приподнялся на постели и стал прислушиваться.

– Что это с тобой? – спросил нормандец.

– Мне показалось, что за дверью послышался какой-то шорох.

– Да ты спишь наяву! Во дворце не найти никого, кто бы бодрствовал…

Тем не менее, и брат Паспуаль затаил дыхание, чтобы лучше слышать, но кругом было тихо. Разговор возобновился, однако теперь гасконец завел речь о другом.

– Дьявольщина, как меня тяготит эта тайна. Видеть печальную мадемуазель Аврору… и не сказать ей, что он совсем рядом, буквально в двух шагах от нее! Подумай, мой славный… одно слово, маленькое словечко – и она будет счастлива!

– Язык твой погубит тебя, Кокардас!

– Да уж не раньше, чем тебя бабы!

– Я не хотел тебя обидеть, мой благородный друг. Но приходится признать, что едва ты узнаешь какой-нибудь секрет, как у тебя немедленно возникает желание раструбить о нем по всему городу. Будь это тайна других людей, я бы и слова не сказал… но слово, данное нашему Лагардеру, свято!

– Но можем же мы хотя бы намекнуть несчастной девочке…

– Ни за что! Вспомни, что сказал граф: «Запрещаю говорить кому бы то ни было о том, что я здесь, – в особенности мадемуазель де Невер!» Пусть меня подвергнут самым зверским пыткам… пусть сожгут на моих глазах на медленном огне мою возлюбленную Матюрину, я все равно ничего не скажу… Кокардас, ты должен поклясться мне на…

– На чем же, лысенький? Сердце мое свободно…

Брат Амабль на секунду задумался.

– На Петронилье! – произнес он, наконец. – Поклянись на своей новой Петронилье, что будешь нем как рыба.

Лунный свет, пробиваясь сквозь стекло, оправленное в свинцовую раму, освещал постель Кокардаса, и нормандец увидел, как его друг, обнажив шпагу, простер над ней руку несколько театральным жестом.

– Слово Кокардаса-младшего! – произнес гасконец. – Клянусь Петронильей номер два, что скажу…

– Что же ты скажешь? – осведомился Паспуаль.

– Чего уж там, мой славный! Скажу, будто графа Анри нет в Париже…

Брат Амабль пожал плечами.

– Ах, мой бедный друг, – жалостливо промолвил он. – Так не пойдет! Повторяй за мной: клянусь…

– Клянусь…

– Никому не говорить, что видел графа де Лагардера в Париже, хранить эту тайну от всех, а в особенности от мадемуазель де Невер и тех, кто мог бы ей это рассказать, пока меня не освободят от данной мною клятвы.

Кокардас послушно повторил слова своего друга, а, закончив, удовлетворенно вздохнул. Хоть он и был неисправимым болтуном, но теперь язык его связывала клятва, поэтому можно было ничего не опасаться.

– Дьявол меня разрази, лысенький! Скорей бы уж день наступил… Мне не терпится повидаться с нашим Маленьким Парижанином.

– Мне тоже…