Беглая княжна Мышецкая - Владимир Иванович Буртовой

Ромашка Тимофеев, а с ним самарские да саратовские стрельцы, с пушками. А это уже бывалые ратные люди, не пахари да рыболовы. Потому и идет мой полк спешно к князю Борятинскому в подмогу. – Пожелав спокойной ночи княжне, полковник Бухвостов отъехал к своей палатке близ дороги, там горели четыре костра и стояли при оружии более десятка стрельцов.

«Боже! Знать, и мой Михась с Ромашкой выступил на Урень! – эта негаданная новость всколыхнула душу княжны Лукерьи, согревая теплом надежды. – Хорошо бы свидеться вновь! Но как уйти неприметно? Вона, и около моего возка костры, а у костров караульные! Да и куда метнешься в лесной глухомани? Наскочишь на истинных татей, так и живу не быть!» – И вслух негромко сказала Дуняше, которая к тому времени накрыла на скатерти походную снедь – вареное мясо, хлеб, луковицу, несколько зеленых яблок.

– Слышишь, Дуня, что полковник только что молвил? – прошептала княжна Лукерья, когда с едой было покончено.

– Да, княжна Луша… слышала, – так же тихо отозвалась девица и с мольбой в голосе добавила полуфразу: – Как знать, может…

– Может статься, – договорила за нее княжна, – что повстречаем еще и твоего милого Данилушку, ежели и он объявится в отряде атамана Ромашки Тимофеева. – И с трудом сдержалась, чтобы не добавить: «Ведь там и мой милый Михась со своими стрельцами!».

Она долго не могла уснуть – отвлекал говор у костров, громкие перекликания часовых да собственные невеселые думы о будущем: «Только бы нам не разминуться с милым Михасем! Свидевшись, и на шаг бы от него не отстала, даже в сабельной сшибке с московскими рейтарами, – вздыхая, размышляла княжна Лукерья. – Никитушку, верного друга, потеряла, теперь вот и Михась со своими товарищами неведомо какими тропами идет на Уреньскую засечную черту биться с войском многоопытного князя Борятинского…»

На третий день пути на Уреньской засечной черте походная колонна была встревожена негаданным под вечер обстрелом из густого леса. Тут же вслед за десятком выстрелов в голове колонны послышался громкий треск падающих огромных деревьев, которые напрочь перекрыли проезжую дорогу.

– Боже! – испуганно закрестилась Дуняша, невольно прячась за спину княжны Лукерьи. – Неужто биться теперь начнут? Нам куда схороняться от пуль?

Княжна Лукерья разобралась в обстановке сразу – коль нападающие не кинулись на стрельцов из засады негаданно и великим скопом, знать, сидели они в небольшом числе и их задача была просто помешать стрелецкому полку спешно идти к воеводе Борятинскому.

– Успокойся, душа моя Дуняша! Сражения не будет! Видишь, десятка три стрельцов метнулись в угон за нападавшими. Уберут деревья с дороги – пойдем дальше.

По приказу полковника стрельцы действительно кинулись в гущу леса ловить разинцев. Слышны были крики, редкие выстрелы, но похоже было, что атаковавшим полк, которые лучше знали здешние чащобы, удалось счастливо избежать плена, а стало быть, и виселицы в виде старой сухой березы при дороге.

Дуняша тихо вскрикнула, побледнела и до боли закусила пальцы, когда увидела дюжего парня в изодранном стрелецком кафтане, с руками, связанными за спиной и с пятном крови на левом плече. Его грубо толкали в спину, чтобы быстрее доставить пред очи полковника Бухвостова для спроса с пристрастием.

– Мама родненькая! – прошептала она и вслед за княжной перекрестилась. – Данилушка… – эти слова слетели с губ девицы чуть различимо, но княжна поняла их и ужаснулась еще больше, чем первоначально, думая, что это чужой человек.

– О, Господи! Ухватили-таки… Как чуяло мое сердце – встретим Данилу, но чтобы вот так… Что же делать? Куда ты? – княжна Лукерья едва успела ухватить девицу за рукав сарафана и удержать около возка. Тихо зашептала ей в ухо: – Ни-ни! Не приведи Господь, если полковник узнает, что это твой жених – и на выстрел к нему не подпустит! Мы что-нибудь придумаем… Авось удастся как помочь Данилушке избежать казни. То счастье, наш возница Алешка его не видел и не опознал, а то бы непременно огласил перед полковником! Крепись, подружка, и надейся на меня.

Дуняша стиснула руки на груди и, не отрываясь, следила за тем, как стрельцы с понуканием повели Данилу в голову колонны, где находился полковник Бухвостов.

«Нет-нет! Ни в коем случав не надо выказывать своей заинтересованности в судьбе этого парня», – снова решила княжна Лукерья, сильной рукой обняла Дуняшу за плечи – девицу била нервная дрожь – и еще раз прошептала с оглядкой на часовых, которые с интересом смотрели вслед Даниле, высказываясь каждый по-своему в данной ситуации, кто сожалея, а кто осуждая стрельца.

– Ишь, свой же брат – служивый, а подался к ворам, государю изменил и в разбой ударился! – плюнул себе под ноги пожилой стрелец. – Поделом и петлю на шею!

– Все понизовые стрельцы, да и здешние по волжским городам – тоже, все прилепились к Стеньке…

– Знать, не дюже сладко жилось под воеводской дланью. Голову с голоду за пазуху не схоронишь, живота барскими посулами не накормишь, – буркнул один из московских стрельцов, возвращаясь к костру у возка княжны Лукерьи.

– Так мы же вот не своровали, не изменили великому государю, хотя и наша житуха на Москве не сплошь мясоед! – отозвался его напарник: княжна Лукерья стояла к ним спиной, но стрельцы были рядом, хотя и говорили тихо, но разобрать можно было, да они особо и не остерегались ее.

– Аль забыл ты соляной бунт на Москве? Нешто тогда и стрельцы не бунтовали? А после соляного нешто не качнул Москву медный бунт? Не моего ли родителя публично поковеркали – отсекли руку, когда он в лавке хотел купить сапоги? Кричал ведь родитель, что сам он воровских медных денег не делал, а брал их у других, не знаючи! Однако же усекли руку, калекой сделали… Не сладкое и у московских стрельцов житье, твоя правда… Кто не знает, что сытая собака не будет скулить под окном, не будет хватать хозяина за ноги!

– Воистину так, брат Кирилл, – отозвался еще один собеседник. – Одному Господу известно, как поведет себя московская голытьба и посадский люд, ежели тот Стенька Разин да к самой Москве с войском подсунется, как когда-то подступал близ нее с войском Болотников, да и стрельцы не возмутятся ли?

– Тише, Гаврюха, сотник идет! А у него уши пошире, чем у осеннего лопуха листья! – Стрелец при подходе сотника заговорил о другом, делая вид, что разговор и не шел вовсе о стрелецких бунтах: – Сидят два мужика в кутузке, один другого и вопрошает от скуки: «Тебя за какую провинность в этакие хоромы запихали, брат Фомка?» – А Фомка и отвечает: «Да муху дубинушкой расшиб до смерти, вот и сволокли в пытошную!» – А первый и возрази тому