Андрэ Арманди - Тайны острова Пасхи

Методичный Гартог закончил его оценку. Приблизительно пятьсот двенадцать тонн чистого золота; считая по 9000 франков за килограмм, это составляло четыре миллиарда шестьсот миллионов франков, а в действительности вдвое больше, потому что стоимость франка должна удвоиться, когда наши золотые слитки увеличат собою золотой запас Государственного банка в Париже. Что же касается алмазов, которыми наполнены четыре ящика, то, считая только их стоимость в каратах и не обращая внимания на их достоинство и необычайные размеры, которые утроят их ценность, Гартог оценивал их в один миллиард восемьсот миллионов франков, которые надо увеличить в указанной выше пропорции.

Всего ― шесть миллиардов четыреста миллионов, покупная цена которых, удвоившись, даст сумму приблизительно в тринадцать миллиардов франков.

И все эти цифры, подавляющие тем могуществом, той властью, которую они могут дать, не имеют власти даже заставить сильнее биться мое сердце. Завоевывая их, я потерял оба источника, которые могли волновать меня. Женщина, которую я любил, ― умерла, единственный друг мой ― умирает!

Я вернулся в каюту и тревожно наклонился над раненым. Короткое дыхание; еле слышный пульс прощупывается лишь как чуть заметное биение; глухие хрипы вылетают из его груди и невидимая армия бесконечно малых врагов шаг за шагом выполняет свою разрушительную работу.

― Гедик!

Он открыл голубые глаза, затянутые туманом, смотрел на меня; голос его был только слабым шепотом. Незаметно вытер я свои глаза и улыбнулся ему.

― Я рад... что вы здесь... дорогой товарищ.

― Тише, капитан! Вы не должны говорить, если хотите выздороветь. Это предписал доктор Кодр.

Бледная недоверчивая улыбка осветила его осунувшееся лицо.

― А!.. Старый Кодр сказал это!

Недоверчивая складка появилась на его губах.

― Мне хочется пить...

Вот она, постоянная просьба всех раненных в живот. Я не слышал ее со времени войны.

― Чего вы хотите выпить, капитан?

Он еще раз улыбнулся, пристально смотря на меня затуманенными лихорадкой глазами:

― Шампанского... Есть оно у нас?

Есть. Кодр прислал для него несколько бутылок из камбуза. Пузатая пробка вырвалась из моих рук, и в этом узком ящике, который скоро станет гробом, раздался нелепый свадебный звук. Корлевен жадно пил искрящуюся влагу. Потом закрыл глаза, чтобы я не мог прочесть в них его мысли, и продолжал более твердым голосом:

― Так, значит, доктор позволил мне пить, да к тому же даже шампанское?

Я понял его мысль и не отвечал ему.

― Славный человек этот доктор. Другие мучили бы меня до конца.

И он снова открыл глаза и взглянул на меня.

― Дело мое кончено, товарищ.

Я стал энергично приводить бесплодные возражения. Да нет же, шампанское позволено для того, чтобы подбодрить его, чтобы усилить реакцию организма, а потому доктор...

― Тсс!.. Зачем, Гедик, вы мне рассказываете сказки? Вы были на войне?.. Я тоже был. С каких же это пор дают пить раненым в живот, если только не в тех случаях, когда больше нет уже никакой надежды?

Я не мог удержать слез, полившихся из моих глаз.

― Я просто хотел узнать. Теперь я знаю. Дайте мне еще шампанского.

― Дайте ему все, чего он ни попросит, ― сказал Кодр.

Я дал ему пить.

Под влиянием шипучего вина глаза его ожили и засветились более сильным блеском.

― Ну, в добрый час: я умру, и знаю про это. Я не боюсь. Я не знаю, что там, по ту сторону жизни, и даже есть ли там что-нибудь, но, во всяком случае, там не может быть устроено хуже, чем здесь. К тому же слово Справедливость должно же где-нибудь иметь своя истоки, и, может быть, оно не означает только ― Наказания. Мне думается, что я доставлю ей, Справедливости, много хлопот, если ей придется возместить все то, в чем она виновна предо мною.

― Капитан, не говорите так много. У вас поднимется лихорадка.

Он саркастически улыбнулся:

― Поднимется?.. Я знаю точку, с которой она скоро спустится, чтобы больше уже никогда не подняться. Насколько я могу судить по цвету, в котором я вижу эту лампу, по шуму в ушах, по теням, проходящим перед моими глазами, то она скоро достигнет этой роковой точки.

Его расширенные глаза глядели в пустоту и видели там что-то, чего я не видел. Лицо его болезненно содрогнулось, и бескровная рука коснулась покрасневшей перевязки.

― Вспрысните морфий, товарищ! Там, внутри ― целый ад!

Капли пота выступали на его лбу, слились и потекли топкими струйками. Через мгновение морфий влил в его жилы временное успокоение.

― Вы останетесь один, бедный мой Веньямин. Что сделаете вы со всем этим золотом, которое достанется на вашу долю?

― Я об этом даже не думал, Корлевен. Я думал только о несчастии с вами, косвенной причиной которого являюсь я.

― Нет никакой причины. Есть только факты, которые должны случиться и которым ничто не может помешать случиться. Час мой пробил, вот и все. Все-таки мне хотелось бы попросить вас об одной вещи.

― Располагайте, капитан, и мною, и всем, чем я владею.

― Спасибо! Мы с вами, по существу, немного похожа друг на друга; я тоже поступил бы так. Так вот: вы знаете пункт договора, который лишает умершего из нас всяких прав на его долю сокровища. Но я хотел бы сделать завещание, исполнение его будет вам стоить немногого... Хотите ли вы быть исполнителем моего завещания и израсходовать из моей части, которая останется на вашу долю, столько, сколько понадобится для этого выполнения?

― Я прежде всего, прежде всех своих дел, исполню ваши указания, которые вы сделаете мне.

― Спасибо! Благодаря вам смерть моя не будет бесполезной для тех, кого я люблю... ведь, я также любил, Гедик.

― Располагайте же и мною и всем, чем я владею; это вопрос решенный.

― Хорошо... куда положили мой китель?

Я подал его. Он хотел облокотиться, чтобы взять его, но слишком слабая голова снова упала на подушку.

― Дайте мне еще выпить, хорошо?

Когда он выпил и собрался с мыслями, то продолжал:

― У вас есть ножик? Распорите подкладку внизу с левой стороны.

Я повиновался. Потертый кожаный бумажник показался в распоротом углу. Я протянул его Корлевену.

Там были прежде всего две стертые фотографии: молодая и очень красивая женщина с младенцем на коленях; потом уже более взрослый ребенок, похожий на свою мать.

― Я мог бы быть счастлив. Ребенок этот ― мой сын, но жена, которая должна была бы быть моею, принадлежит теперь другому. И мать и сын были живы, когда я покидал Францию. Вы легко найдете их.