Субмарина меняет курс - Александр Николаевич Терентьев

развернулись и влепили пулю «пахану». Удар ножом был в правый бок – так мог ударить только левша. А вы помните, как во время первого застолья с нашими попутчиками резали колбасу левой рукой, да еще и смеялись – мол, они у меня взаимозаменяемые? Вижу, помните… Да и кроме вас вроде и некому – никому они не мешали…

– Я работал с ними некоторое время, – поморщился Штейн. – Нет, я не ходил с ними на «гоп-стоп», я помогал иногда… реализовывать вещи… «ювелирку и прочее рыжевье».

– Да не стесняйтесь вы, говорите проще: «скупка и продажа краденого-награбленного»…

– Черт с вами, пусть так. Короче, были у меня долги перед ними. Я и позвал их с собой. Сочинил легенду о «жирном карасе», который повезет кучу золота и валюты… Опять же думал, если что не так, то они помогут и…

– От меня избавиться, да? А «хабар» вы делить не собирались ни с кем, а уж тем более с ними! Урки обман или еще что-то почуяли, наглеть начали, да? И тогда вы их…

– Ну да, да! Когда-то в юности я был неплохим фехтовальщиком и стрелком.

– Не скромничайте, Марк Наумович, – вы и сейчас еще ого-го! Вы так ловко прятали свои нож и наган, что даже я, человек вообще-то опытный, ничего не заметил! Ну что, господин курьер, идемте сдаваться?

– Послушайте, Никита… У меня есть другое предложение, – старик задумчиво посмотрел куда-то за спину Орехова и затем очень серьезно – ему в глаза. – Я предлагаю вам послать к черту эту страну и вместе уходить в Харбин. С ценностями, естественно…

– Вместе? Да вы, Марк Наумович, я смотрю, как-то резко поглупели… Это мне, чекисту, с вами вдвоем бежать за кордон?

– Ну почему вдвоем? Втроем… – раздался за спиной негромкий голос. Голос, который Никита никогда не перепутал бы ни с чьим другим. Орехов почувствовал, как медленно леденеет затылок, неприятно затихло в груди, а под ложечкой разливается холодная пустота – как перед штыковой атакой…

– Говорили мне, что я еще не знаю женщин и должен бояться их как огня. Что они лживые, подлые… – Никита не отрываясь смотрел в еще вчера такие родные и самые милые на свете глаза и чувствовал, как что-то умирает в нем – что-то, не имеющее четкого и ясного определения, но важное и дорогое невероятно, без чего и жизнь не в жизнь… – Вы всё лгали мне…

– Нет, Никита, – Надежда горько усмехнулась и посмотрела с нескрываемым вызовом, – в главном я вам не лгала! Здесь не время и не место для подобных объяснений, но я все же скажу: вы лучший из всех, кого я когда-либо знала, и если бы вы позвали бы меня куда угодно, хоть на край света, я бы пошла! Папа, ну что ты молчишь! Мы должны его уговорить!

– Ах, так вы еще и «папа». Семья – во как!.. Значит, поскольку я вас, мадам, на край света не зову, вы предлагаете мне с вами… и с папой, разумеется!.. прихватить чужие бриллианты и «сбечь» в Харбин… Здорово! Только вот есть крохотное «но» – ничего не получится!

– Ну почему?! Да и бриллианты никто воровать не собирается – папа за небольшие комиссионные переправит их в Финляндию законному владельцу…

– А ценности-то тю-тю – они уже в местном ОГПУ и «владеть» ими будет трудовой народ, а без цацек зачем я вам? Увы, господа…

– Никита… Да и черт с ними, с цацками! Идемте с нами… со мной. Ну что вас здесь держит?

– Да нет, ребята… – Орехов неспешно закурил, глянул на мрачно молчавшего Штейна, потом долго смотрел в глаза Надежде и наконец промолвил: – Я-то вас понимаю… Поймите и вы меня: если вы уйдете за кордон – вы всего лишь поменяете страну; если с вами я уйду – я стану предателем… Понимаете? А Орехов предателем никогда не был и не будет!

– Надюша, молодой человек по-своему прав, – Марк Наумович еще больше сгорбился-съежился и мрачно пробубнил: – Ты забыла про товарища Гоголя… Наш Никита скорее Остап, а не глупо-романтичный Андрий и даже ради прекрасных глаз милой полячки предателем не станет, не говоря уже о каких-то «буржуйских» червонцах… Кстати, Никита, вы же не курите! Или… ну да… Вы… поведете нас в ГПУ?

Пауза бала такой долгой, что позавидовать ей мог бы и сам Станиславский… Наконец Орехов отбросил недовольно рассыпавшийся искрами окурок, как-то зябко поежился, затем плечи расправил и решительно выдохнул:

– Уходите… Несколько дней переждите в городе, а потом пробирайтесь в свой Харбин. Вряд ли вас будут усиленно искать – ценности у нас, а вы… кому вы нужны… кроме меня. Все, уходите!

В глазах Штейна светилась столетняя печаль его мудрых предков, смешанная с легким ожиданием какого-то изощренного подвоха, а Надежда просто подошла к Никите вплотную, долго смотрела в его глаза.

– Прощайте, Никита… Вот, возьмите… на память… Прощайте! – несмело, словно опасаясь чего-то, обняла и крепко поцеловала…

Много позднее Орехов прочтет про поцелуй, «который помнится не только до могилы, но и за ней», и будет горько и страшно удивлен, что какой-то там эмигрант Бунин писал рассказ про какую-то Иду, а получилось-то про них. Про ее поцелуй…

…Никита раскрыл сжатый кулак – на ладони «сидел» крохотный золотой мотылек с хрупкими ажурными крылышками…

Обратный путь Орехов вместе с бесценным грузом проделал, по особой договоренности, в купе дипкурьеров. Очень серьезные и неразговорчивые молодые люди «несли службу», четко следуя каждой букве инструкции, Орехов же большую часть времени лежал на верхней полке, тупо рассматривал вогнутый потолок вагона и тягостно размышлял, пытаясь найти ответ на мучительный вопрос: он честно, как и подобает настоящему бойцу революции и доблестному работнику органов ВЧК-ОГПУ, исполнил свой долг, или он просто дурак, упустивший нежного волшебного золотого мотылька, на мгновение присевшего на его плечо? Искал и не мог найти ответа…

– Молодец, товарищ Орехов! – полноватый начальник одного из московских отделов ОГПУ, ухоженный мужчина в чуть мешковатом френче с двумя ромбами на петлицах одобрительно рассматривал содержимое аккуратно вскрытого почтового ящика. – Вы прекрасно справились с заданием. Думаю, ваше руководство надлежащим образом отметит вас – мы походатайствуем… Вот! Каждая из этих буржуйских безделушек – это валюта! А валюта, товарищ Орехов, –