Пыль. История современного мира в триллионе пылинок - Джей Оуэнс

пишет Карр Чайлдерс, «допустимое облучение – это <…> социальная детерминация, глубоко основанная на переплетении императивов войны и промышленности». А Америка тогда действительно была на войне, где нет времени для предосторожности. Даже Национальный комитет по радиационной защите не возражал против наземных испытаний ядерного оружия и не требовал никаких мер безопасности. Его председатель Лористон Тейлор сказал: «Единственный вариант – считать, что операция безопасна, пока не доказано обратное. Чтобы установить, что она небезопасна, возможно, придется кем-то пожертвовать. Это кажется несправедливым, но альтернативы я не вижу»[438].

Следующая серия испытаний – Buster-Jangle осенью 1951 года – была еще крупнее: там взорвали бомбы мощностью 21 и 31 килотонн. Представители Комиссии по атомной энергии снова прибыли на шахту Грум и сказали Шиэнам, что на время испытаний территорию должны покинуть женщины и дети. Они научили Дэна Шиэна и его сына Боба пользоваться счетчиком Гейгера, а также предоставили им оборудование для мониторинга уровня радиации при выпадении осадков. Это были вакуумные устройства для отбора проб частиц в воздухе и лотки с липкой бумажной поверхностью для ловли падающей пыли. Шиэнам было не по себе: куда-то исчезли дикие кролики, которые раньше носились среди полыни, а на спинах соседских лошадей стали появляться странные белые пятна[439].

Осадки от этих испытаний выпали в основном на восточное побережье, куда их унесло ветрами в тропосфере. Завод Eastman-Kodak в Рочестере, штат Нью-Йорк, пожаловался, что радиация повредила фотопленку на тысячи долларов. Комиссия в ответ спорила и настаивала, что все в порядке[440].

Каждая серия испытаний была жарче и грязнее предыдущей. В ходе операции Tumbler-Snapper в 1952 году ученые испытали четыре бомбы, установленные на башнях. Они взорвались намного ниже зарядов, сброшенных с воздуха: на высоте всего 90 метров. До тех пор осадки от бомб были трех видов: либо радиоактивные продукты деления ядерной реакции, либо нерасщепленные уран или плутоний, не вступившие в реакцию, либо остатки боеприпаса, превращенного в пыль огненным шаром. Бомбы на башнях, в свою очередь, сначала облучали, а потом превращали в пыль металлические конструкции, на которых держались – а также пробивали кратер в земле, поднимая в небо радиоактивную грязь. А еще испытания проводились на высохших озерах и солончаках, где, как мы уже знаем, пыль особенно мелкая. В итоге радиоактивные частицы были даже не микроскопическими, а наноразмерными – от 10 нм до 20 мкм. Средний диаметр бактерии – микрон (то есть тысячная доля миллиметра). Радиоактивные осадки – один из самых крошечных видов пыли. Альфа- и бета-излучение легко сдерживает человеческая кожа, а вот пыль проникает в организм с воздухом и едой. И наносит вред.

В результате операции Tumbler-Snapper гражданское население облучили в 15 раз масштабнее, чем в ходе предыдущей серии испытаний. Это случилось из-за злополучной комбинации невезения, небрежности и погодных условий той весной. В итоге восемь бомб Tumbler-Snapper вызвали 29 % от суммарного радиоактивного заражения йодом-131 за сорокалетнюю историю ядерных испытаний на континентальной части США[441]. Осадки унесло ветрами на восток – на луга в тысячах миль от места испытаний, где паслись коровы и козы. Они облучили молоко. А тогда в США молоко было популярным напитком. Его наливали детям и в школе, и дома. Да, именно те, кто на момент испытаний были еще детьми, впоследствии сильнее всего пострадали от рака.

У йода-131 относительно короткий период полураспада: всего восемь дней. Если бы молоко в пострадавших районах пару недель браковали (а так иногда делали, когда Комиссия решала предупредить население об особых рисках выпадения осадков), то люди бы выжили. Но рак щитовидной железы развивается десятилетиями, а приоритеты Комиссии в 1950-е годы были довольно краткосрочными: успокоить общественность и укрепить легитимность ядерной науки. Пятый взрыв операции Tumbler-Snapper прогремел 7 мая 1952 года и вызвал мелкий дождь радиоактивной пыли над Солт-Лейк-Сити. Этого хватило, чтобы у людей сработали счетчики Гейгера. Но Комиссия в пресс-релизе заявила, что количества «настолько малы, что никаких последствий понести не способны». Они заверили: «Еще ни разу излучение от испытаний Комиссии не наносило никакого вреда человеку, животным или сельскохозяйственным культурам»[442]. Это, конечно, неправда. Но когда риски незначительны, а последствия проявляются не сразу, отрицать ущерб очень легко.

Братья Керн и Макрей Буллоки пошли по стопам отца и деда. Они владели ранчо в Сидар-Сити, штат Юта, и каждую зиму пасли овец на востоке Невады – в долинах и перевалах в 40 милях[443] от испытательного полигона. Как позже признается Керн, он порой чувствовал себя одиноко, но все равно ни на что не променял бы такую жизнь [444].

В марте 1953 года Буллоки рано утром вели овец через перевал в долину Тикабу. Керн сидел на лошади, закинув одну ногу на седло, – «и тут вдруг бахнула эта гребаная бомба».

Ослепительный огненный шар внушал ужас. Лошадь Керна вздыбилась и чуть не сбросила хозяина. Овцы разбежались в разные стороны. «Чертово облако, похожее на гриб, поднималось и увеличивалось. А потом стало приближаться к нам и накрыло», – говорит Керн [445].

Такое случилось не в последний раз. Однажды, когда братья сгоняли овец, подъехал военный джип. Из него выскочили солдаты в защитных чехлах на обуви. Офицер закричал: «Уводите отсюда этих овец и сами уходите как можно скорее!» Но быстро увести стадо из 2 тыс. голов не так-то просто, особенно когда в нем есть беременные овцы. Братья повели их обратно в Юту – со скоростью всего шесть миль[446] в день. По дороге морды овец стали покрываться струпьями, а спины – белыми пятнами. Животные падали замертво [447].

Спустя полвека Керн рассказывал эту историю по радио, и его голос все еще был полон боли: «Господи, они вдруг начали дохнуть как мухи. Мы не могли понять, что происходит. Погибла сотня голов – мы оттащили их трактором. Наутро пришли кормить овец – еще сотня умерла. Люди из Комиссии приехали, вскрыли трупы. Помню, как они говорили: “Этот горячий. Ох, этот тоже горячий!”»

А они все были «горячими». Ветеринары подводили счетчик Гейгера к трупам овец – и стрелка везде зашкаливала.

«Они явно все это скрыли, ноль сомнений. Как-то раз приходит адвокат и говорит: “Да, это мы убили ваших овец. Но в суде вы проиграете. Потому что иначе каждая беременная женщина, каждый больной подадут в суд на правительство – и испытания остановятся. А они должны продолжаться”».

И они продолжились, несмотря на очевидные риски.

За десять лет – 1963–1973