Пантелеймон Кулиш - Чёрная рада

 — Конечно. Решили, чтоб старшина собралась избрать гетмана в шатер, а чернь чтоб сама по себе избирала, кого пожелает.

 — И Сомко согласился?

 — Согласился поневоле; только видишь: наш Бруховецкий ведет своих пешком и без оружия, по уговору, а Сомковцы величаются на конях и в полном вооружении. Сомко, я слышал, хочет стрелять из пушек, если рада кончится не по его вкусу.

На это Гвинтовка засмеялся и сказал:

 — Пускай себе стреляет на здоровье!

Так потолковавши, приятели пожали один другому руку и расстались, значительно кивнувши головою.

Смотрит Петро — тут и кузнец толкается промеж народа, с молотом на плече.

 — Ты чья сторона, Остап? Запорожская? спрашивает его пастух с длинным деревянным крючком в руке.

 — Чтоб они пропали тебе все до одного, эти проклятые запорожцы!

 — Как! За что это?

 — За что? Есть за что!.. Гм!... Сказано: не вірь жінці, як чужому собаці.

 — О? Неужели запорожец станет подбиваться к женщине?

 — Ого! Ты еще не знаешь этих пройдисветов! Это, если хочешь знать, самые канальи.

 — Ой?

 — И не ой! Вчера зазвали меня в кош, как-будто и добрые: «Там у нас то да се нужно перековать, а у нас такого искусного кузнеца, как ты, не было и не будет». Зазвали, да и давай угощать. Я ж там пью, веселюсь, а они у меня дома беду творят... Возвращаюсь утром, проспавшись, домой, а дома уже кто-то похозяйничал...

 — Да это, брат, тебе так на похмелье показалось!

 — Показалось! вскрикнул кузнец с досадою. А это тебе как покажется? Спрашиваю Ивася: «С кем вы, сынку, без меня вечеряли»? А она, плутовка, уже и перехватывает: «С Богом, скажи, Ивасю, с Богом»! А ребенок, известно, глупый, никаких хитростей не понимает. — посмотрел на нее да и спрашивает: «Разве ж, мамо, то Бог, что в красном жупане»?

Миновали наши паны и этих собеседников, и чем ближе подъезжали к царскому шатру, тем труднее становилось им пробираться вперед. Слышны уже были сквозь общий говор бубны. Меж народом кричали в разных местах окличники: У раду! в раду! в раду! но это только для соблюдения обычая: народ и без того теснился к вечевому месту, особенно мужики.

 — Ну уж, брат, говорил иной, теперь с пустыми карманами к жинкам не воротимся!

А другой отвечал, смеясь от радости: — Заработаем больше, чем на косовице! Видишь, в каких паны кармазинах! Все это наше будет.

 — Да и возле мещанских лавок руки погреем! Говорили запорожцы, что все поровну между народом поделят.

Смотрит Петро — меж мужиками теснится тут и Тарас Сурмач.

 — И ты против гетмана Сомка и моего отца?

А тот: — Спасибо вельможному пану Сомку, спасибо и твоему пан-отцу! Вы привыкли выбирать гетмана только казацкими голосами, а теперь и наш мещанский выборный стоит чего нибудь на раде... Э, казаче! воскликнул он, указав на голубую ленту Петра; так это ты только ума выведываешь!

Не успел Петро собраться с ответом, как их опять разлучили. Вот приближаются наши паны к самому вечевому кругу. Слуги Гвинтовки взяли от них коней. Так как здесь уже были почти одни казаки, то все тотчас дали Гвинтовке дорогу, а за ним пробрались вперед Петро, Черевань и неотступный Василь Невольник. Некоторые из встречных пожимали выразительно Гвинтовке руку; он усмехался и раскланивался.

Петро, к удивлению и ужасу своему, не видел здесь почти ни на ком красной ленты. Черевань тоже заметил это таинственное преобразование, и оборотясь к Василю Невольнику, сказал:

 — Вот, бгат, Василь, какая тут чудная мода на ленты завелась!

А Василь Невольник покачал головою и сказал только:

 — Ох, Боже правый, Боже правый!

Пробрался наконец Гвинтовка в самый первый ряд, где стояли полковники, сотники, есаулы, хорунжие, судьи полковые, и писаря с чернильницами и бумагою в руках. Они образовали пространный круг, посреди которого стоял стол, покрытый ковром. На столе лежала булава Бруховецкого с бунчуком и знаменем. Сам Бруховецкий стоял в голубом жупане впереди своих запорожцев. Здесь он уже явился совсем не тем человеком, что в Романовского Куте. Подбоченившись с гетманскою важностью, он самодовольно посматривал на все собрание и весело усмехался, когда ему делали замечания о старшинах с красною лентою.

Спустя минуту, вошел в собрание сквозь царский шатер и Сомко с своими старшинами. Они были все в панцирях и в сисюрках, с саблями при боку и келепами [102] в руках. Сомко держал золотую булаву, над ним развевались войсковое знамя и бунчук. Два литаврщика стали перед ним с серебряными литаврами.

 — Гордый, пышный и разумом высокий гетман! подумал Петро; но если б ты знал, на кого ты опираешься! Диавол давно уже похитил у тебя верные души, а ты и не подозреваешь! Жаль мне тебя, золотая голова, хоть ты и преградил собою мне дорогу...

Прибытие Сомка не прекратило шумного говора в вечевом круге; он еще усилился. Хмельные запорожцы кричали из-за спины Бруховецкого:

 — Положи булаву, положи бунчук и хоругвь, переяславский торгаш!

Сомко велел своим литаврщикам ударить в литавры, и, когда шум несколько стихнул, он громким и важным голосом сказал:

 — Не положу! Пускай скажут мне это мои подручники! И посмотрел гордо на обе стороны. А вас, голышей, я не знаю, не знаю, откуда вы втерлись в казацкое рыцарство, да и знать не хочу.

Эти слова сильно задели запорожцев. Поднялись ругательства. Некоторые уже пробирались вперед, чтоб начать бой. Эти забияки, хоть и пришли в раду по уговору без оружия, но припасли по хорошей дубинке под полою, и, может быть, без драки не обошлось бы, если б не удержали их сечевые патриархи. Стоя в переднем ряду, они остановили буянов руками и словами:

 — Стойте, стойте, дети! Обождите ладу, а то все дело испортите.

Между тем на противоположной стороне вечевого круга Шрам, обращаясь на обе стороны к своим сторонникам, говорил:

 — Видите, дети, с кем нам пришлось спорить о гетманстве! Стоят ли эти «буии вепри днепровские», чтоб с ними трактовать по-людски? Саблею мы с ними расправимся, саблями да пушками протрезвим этих негодных пьяниц!

Петро хотел пробраться к своему отцу и к немногим верным старшинам, которые стояли вокруг него с красными лентами; он хотел разделить с ними опасность, которую все предвещало: но теперь уже нельзя было пройти между столпившимися казаками никаким образом. И так поневоле оставался он в кругу заговорщиков, означивших себя голубою лентою. Теперь уже не только старшины, но и простые казаки смело обнаруживали свои замыслы.

 — Ну, брат, говорил один, дождались мы наконец своего праздника, будем панами на Украине! Пускай всяк теперь казака знает!