Джон Биггинс - Австрийский моряк

Я предусмотрительно окрасил рубку U-13  волнообразными полосами, чтобы затруднить обнаружение, но все равно облегченно выдыхал, когда стрелка амперметра указывала на «Vollgeladen»[31] и мы могли снова дать ход. Главную надежду я возлагал на то, что мы укрыты в лунной тени высоких утесов Будуа… Внезапно метрах в пятистах справа по борту что-то плеснуло. Дельфин, подумал я, и застыл в ужасе: прямо к нам по воде тянулась фосфоресцирующая линия. Не было смысла объявлять тревогу, поскольку требовалось по меньшей мере полминуты на то, чтобы переключить вал и дать ход. Оставалось только зажмурить глаза и ждать полета на небо. Но взрыва не произошло — послышались только глухой стук, да испуганные крики снизу. Затем раздался скрежет, это торпеда протиснулась у нас под килем, с шипением тысячи змей выпрыгнула на поверхность с противоположной стороны, а затем плюхнулась снова в море и продолжила бесцельный бег во тьму. На трясущихся, как из студня, ногах, я спустился из рубки и обнаружил, что за исключением большой зазубрины в прочном корпусе и нескольких сорванных заклепок U-13 не претерпела иного ущерба. Армейский патруль обнаружил наутро ту торпеду на берегу близ мыса Платамоне. На ней стояло клеймо тулонского военно-морского арсенала, а внутри оказался бракованный взрыватель — сам он сработал, но вызвать детонацию боезаряда не смог. С тех пор разговоры про неудачи прекратились — на деле через пару месяцев наша лодка стала известна под прозвищем «der glückliche Dreizehner» — «везучая Тринадцатая».

И дело не только в везении. Боевые возможности U-13 существенно усилились благодаря установке, в дополнение к нашему 8-мм пулемету «Шварцлозе», настоящего артиллерийского орудия. То была 47 мм пушка, снятая со старого броненосца. Она размещалась на постаменте на полубаке и обслуживалась двумя канонирами, располагавшимися на хлипкой стальной платформе из двух стальных пластин. Поначалу ценность орудия казалась чисто символической, потому как снаряды его весили едва ли килограмм, но в течение последующих месяцев пушка не раз приходилось очень кстати.

Зимой 1915-1916 гг. на нашу долю выпала куча работы у берегов Черногории и Албании. Силы Центрального блока сломили Сербию, и сербская армия, а вместе с ней толпы гражданских, переживала то, что станет одним из самых ужасных эпизодов даже на фоне этой бесчеловечной войны — массовый переход пешком через Балканы в разгар зимы. Предположительно, выступило около трехсот тысяч. Побережья Албании два месяца спустя достигло едва пятьдесят. С прочими покончили голод, холод, тиф и истощение, и многие годы спустя среди жутких скал перевала Дрина грудами валялись черепа и кости. Остатки сербской армии представляли собой такое жалкое зрелище, что главнокомандующий нашим флотом адмирал Гаус отдал приказ не топить корабли, перевозящие этих несчастных солдат на Корфу. Я бы и без приказа не стал. Сербы тащили с собой тысячи австрийских пленных, а во мне до сих пор теплилась надежда, что мой брат Антон, пропавший без вести в Сербии в августе 1914, может числиться среди них.

Уничтожение Сербии открывало перед Австрией множество новых возможностей на Балканах. Горное королевство Черногория просило мира, поэтому мысли Вены начали поворачиваться в сторону Албании — неплохо было бы аннексировать ее вместе с Черногорией по завершении войны. Бедная старая Австрия — даже в пору заката она все еще придерживалась привычки, сделавшей ее некогда великой, и норовила сцапать какое-нибудь королевство или провинцию, пока другие великие державы зазевались. Сейчас такое ее поведение кажется смешным и нелепым — это как если бы престарелый карманник, лежа на смертном одре, норовил бы утянуть часы у священника, читающего над ним отходную. Но пробудившийся у Монархии интерес к Албании означал, что нам придется доскональным образом изучить береговую линию этой дикой, отсталой страны.

«Kreuzung vor Albanien»…[32] Сколь о многом говорит для меня эта лаконичная запись в судовом журнале! Я до сего дня способен перечислить береговые ориентиры этого пустынного края — монотонная литания[33]  под аккомпанемент тарахтения четырехцилиндрового дизеля: Сан-Джованни, устье Дрины, мыс Родони, мыс Пали, Дураццо, мыс Лаги, устье Скумбини, бухта Караваста, устье Семани, Сасено и мыс Лингетта. Я до сих пор ощущаю гнилостный запах болот, который доносил до нас ветер, слышу хлопанье крыльев дичи, облаками вздымавшейся в небо при каждом выстреле, вижу маячащую в отдалении череду серо-бурых, разъеденных эрозией гор, напоминающих стертые зубы.

У нас сложилось вскоре мнение, что если Вене, Риму или еще кому-то нужна эта угнетаемая нищетой страна, то милости просим. Единственными более-менее крупными городами были Дураццо на севере и Валона на юге. Валону мне видеть не приходилось, но если она похожа на Дураццо, то много я не потерял. Дураццо даже и не город вовсе, скорее разросшаяся рыбацкая деревня, состоящая из старых венецианских домов, примостившихся в окрестностях турецкой крепости. Что до других прибрежных поселений, так те представляли собой не более чем кучку глинобитных хижин, населенных десятком-другим страдающих от малярии рыбаков. Последние представляли собой то ли выродившихся итальянцев, то ли выродившихся греков, не знаю, но что выродившихся, это точно. В одной из таких деревушек, помнится, обитали негры — потомки кровосмесительных браков спасшихся с потерпевшего в восемнадцатом веке крушение невольничьего корабля.

Да и как ожидать иного? У Албании не было экономики, кроме разбоя, не было путей сообщения — единственный километр железной дороги построила итальянская компания, чтобы перевозить алюминиевую руду в Валону. Одной из поставленных нам задач значилось останавливать и досматривать грузовые суда, следующие вдоль албанского побережья. Политическая ситуация была чрезвычайно запутанной: часть страны оккупировали войска Антанты, другие районы находились под номинальным сюзеренитетом склонных к Австрии разбойных вождей. На практике выяснилось, что провести грань между союзным и вражеским судоходством весьма непросто. Каботажник, остановленный выстрелом поперек курса, как правило являл собой парусный трабакколо в несколько тонн водоизмещения, без флага, документов, без четкого представления, к чьей стороне он принадлежит. А зачастую и вообще не знающий, что это за стороны. Перевозили эти суденышки грузы, известные еще Гомеру: пару дюжин головок вонючего сыра, изюм, сушеную рыбу, пустые мешки, оливки или ядовитое местное вино — один раз, честью клянусь, оно было заключено в глиняные амфоры. Обычно мы отпускали албанцев без ущерба: к.у.к. Кригсмарине могли быть самым маленьким среди великих держав флотом, но мы были фирмой серьезной, и не отнимали последний грош у нищего. Единственной поблажкой, которой мы требовали взамен, было поставить U-13 рядом и использовать трабакколо как прикрытие на время зарядки аккумуляторов.