Анна Антоновская - Ходи невредимым!

Но за полуоткрытой дверью мелькнул широкий зеленый халат, барашковая шапка взлетела на крюк, звякнула кривая сабля, и порывисто вошел Керим. В уголках его глаз затаилась грусть, но смуглое лицо освещала улыбка огромной радости.

И так неожиданно было его появление, что сначала никто не шевельнулся, словно вновь увидели за плечами Керима минареты Исфахана и почувствовали на своих лицах жар персидских пустынь.

Первым опомнился Саакадзе и поспешил навстречу вошедшему.

– Дорогой мой Керим, злой или добрый ветер занес тебя в Тбилиси? – В вопросе Саакадзе слышалась тревога.

– Дитя мое Тэкле! – прошептала побледневшими губами Русудан.

– Властелин и повелитель моей воли, неизбежно мне бросить к твоим стопам скудные мысли…

Керим склонился и хотел поцеловать край одежды, но Саакадзе быстро поднял его и трижды облобызал.

«Барсы» бросились к нежданному гостю и, если бы не Папуна, задушили бы в дружеских объятиях.

– Царица… дитя мое… Тэкле, – глухо повторила Русудан.

– Аллаху угодно избавить тебя, о моя повелительница, от горестей. Светлая, как облако, царица здорова. Да не омрачит тебя скорбь, здоров и светлый царь Луарсаб.

– Тогда зачем же ты, пустой арбуз, прикатился сюда, рискуя своей зеленой шкуркой? – не особенно владея собой, спросил Папуна.

– Я сказал себе так…

– Как ты сказал себе, потом узнаем, а сейчас садись, ешь, пей и забудь о паршивом Али-Баиндуре. Пора знать: когда я праздную встречу с друзьями, не люблю, чтобы мне напоминали о нечистотах.

А взбудораженные «барсы», то обнимая растроганного Керима, то упрекая в воздержанности к вину, забрасывали его расспросами о Тэкле, о Нестан. Ведь он видел ее? Улучив минуту, и Эрасти выкрикнул:

– А мать, отец, здоровы ли? Не забыли ли мою Дареджан и сына Бежана, не прислали ли просьбу?

Приличие требовало учтивого ответа, но Керим, едва успевая обдумывать, с неудовольствием замечал, что слова его катятся, подобно орехам по неровной доске.

Саакадзе выжидательно молчал, вглядываясь в Керима. Вот он – чужой веры, чужой страны, сейчас богатый, красивый. Что заставляет его пренебрегать радостями жизни ради несчастных Тэкле и Луарсаба? Что заставляет его страдать их страданиями и радоваться их радостями? Почему с благоговением он смотрит на Папуна? Почему с братской лаской восхищается ростом Автандила, резвостью Иорама? И, точно отвечая на эти мысли, Димитрий вскрикнул:

– Посмотри, Георгий, он такой же, он весь наш! Полтора года не устану поить его грузинским вином.

– Аллах свидетель, я на большие годы рассчитываю, ибо, когда удастся вырвать из когтей шайтана светлую царицу и благородного в своей чистоте царя Луарсаба, я вместе с ними покину навсегда страну, где судьба каждого правоверного висит на волоске ханской бороды.

– Выходит, ты сказал себе такие слова…

– Да, ага Дато… Мудрый Хусейн изрек: «Созерцай солнце, и ты испаришь из души своей печаль и сомнение». Поспеши, о Керим, ибо медлительность – мачеха удачи…

И, словно торопясь сбросить груз, Керим подробно рассказал о все возрастающей опасности для жизни пленников. Уже совсем пожелтел царь, даже глаза покрылись желтой дымкой, уже голос слышен будто со второго неба… А царица? О аллах, почему не поможешь вырвать из когтей костлявой судьбы тобою созданных для трона? Или в величии своем не замечаешь, как тонка и прозрачна стала прекрасная царица? Или каждый день не приближает ханжал к горлу? О аллах, аллах!..

– Оставь аллаха в покое, – буркнул Папуна, – или ты не замечаешь, как спокоен к твоим воплям властелин рая? Скажи лучше, на что ты рассчитываешь здесь?

– Высокочтимый ага Папуна, неизбежно моему повелителю, великому из великих Моурави, помочь тонущим в зеленой тине.

– Ты даже придумал, как помочь, – усмехнулся Саакадзе.

– «Лев Ирана» сейчас занят…

– Готовится к прыжку на Картли?

– На Кахети тоже, ага Дато, ибо Русия все больше склоняется к дружбе с шахом Аббасом, и не только торговой… Об этом отдельный разговор с повелителем моих желаний…

– Тогда говори о походе Моурави на Гулабскую крепость.

– Как раз ты угадал, ага Даутбек. Мудрость подсказывает: воспользуйся попутным ветром… В один из дней на базар Гулаби прибывает проходящий в Исфахан караван. Тридцать верблюдов покачивают на своих горбах шестьдесят сундуков, в каждом сундуке дружинник, желающий спасти царя и царицу. В этих сундуках победоносные минбаши ага Дато, ага Даутбек, ага Димитрий и ага Элизбар… Видит аллах, я не очень долго уговаривал Али-Баиндура присвоить караван, нагруженный индусской золотой посудой и драгоценностями для ханских гаремов. Али-Баиндур повелевает пригнать караван в крепость, ибо хан решил закупить поклажу для своего гарема.

– Молодец Керим! – воскликнул Дато. – А сколько в Гулаби сарбазов?

– Двести, ага Дато; только сто в одно из утр, угодных аллаху, выедут в соседний рабат ковать коней, так как у гулабского кузнеца как раз в эту ночь сгорит кузница… Аллах поможет мне напоить двадцать сарбазов опиумом, и они, расставленные на постах, будут подобны сонным мухам.

– В таком деле «барсы» будут участвовать, – твердо сказал Ростом.

А за ним и остальные стали упрекать Керима, не включившего их в «караван» спасения.

– Еще бы! Попробуй меня оставить! – не на шутку обеспокоился Гиви. – Я должен покачиваться на одном верблюде с Дато, иначе он может свалиться. Хорешани только мне доверяет беспечного мужа.

Понимающе кивнув ему, Георгий задумался. Русудан встала. За ней Хорешани и Дареджан. Осторожно прикрыв за собою дверь, женщины поднялись в покои Русудан.

– О господи, лишь бы Моурави согласился, – шептала Дареджан.

Долго в эту многозначащую ночь мерцали огни в доме Саакадзе. Но не слышно было песен веселья или звуков чонгури. Решалась судьба царя Луарсаба Второго. Говорили негромко, говорили с жаром или с печалью. Все взвешено, все обдумано. Только Саакадзе продолжает молчать, тяжелое раздумье омрачило его лицо.

– Георгий, почему молчишь? Или не веришь в удачу?

– Нет, мой Даутбек, верю. План Керима предвещает полную удачу. Оттого и забота моя, что приходится отказаться от верного способа спасти… спасти дитя мое… спасти страдальца.

– Георгий, остановись! Неужели ты откажешься? Подумай о Тэкле, вспомни о ее муках…

– Мой Димитрий, иногда лучше муки одного, чем бедствия всей страны. Подумайте, друзья мои, на что вы толкаете Картли. Куда прибудет Луарсаб? В Метехи? Но Теймураз венчался на объединенное царство. Он пойдет войной на Тбилиси. К нему присоединится Зураб Эристави, его зять. Кроме Мухран-батони, Ксанских Эристави, ну еще Липарита, к нему присоединятся остальные князья, ибо напугает их возможность моего нового возвышения и меч моей мести. А разве шах Аббас так простодушен, что не воспользуется кровавым междоусобием и не ринется преждевременно на раздираемую смутами Картли?