Мика Валтари - Раб великого султана

Я и сам не понимал до конца, говорю ли сейчас правду. Возможно, это была лишь идея, только что пришедшая мне в голову. Но с другой стороны, я и раньше тешился подобными мыслями, так что и теперь они казались мне вполне естественными. Но Джулия оцепенела от изумления, уставилась на меня и пролепетала:

– Не понимаю тебя, Микаэль! Почему ты хочешь отпустить меня на волю? Ведь тогда ты уже никак не сможешь принудить меня покориться тебе! Я думала, что ты действительно мечтаешь обладать мной, и желания твои оскорбляли мою честь. Теперь же я просто не могу взять в толк, чего ты добиваешься?

Я уже пожалел о своем чрезмерном великодушии и потому сердито ответил:

– Не болтай ерунды, Джулия! Если я возвращаю тебе свободу, то делаю это для того, чтобы раз и навсегда избавиться от твоего вечного и бессмысленного нытья! Я уже давно решил, что позволю тебе самой выбирать, хочешь ли ты остаться со мной или уйти. Не такой уж я глупец, чтобы силой принуждать тебя любить меня. А сейчас ты кажешься мне такой же соблазнительной, как старая туфля. Слава Аллаху, страсть моя угасла.

Джулия стояла молча, теребя в руке кошелек. Всхлипывая, девушка тупо смотрела на меня. Глухонемой раб прилагал отчаянные усилия к тому, чтобы накормить меня; испытывая глубочайшее отвращение к тесту с яйцами и медом, я все-таки постарался проглотить немного этого полезного месива, после чего заговорил с Джулией уже несколько мягче:

– Почему ты колеблешься, Джулия? Разве ты не рада, что можешь так легко избавиться от меня? Ведь это же было самым горячим твоим желанием. Так почему же ты теперь стоишь и хлюпаешь носом?

Джулия вспыхнула от негодования и ответила:

– Я не хлюпаю, я просто простыла. – Но тут же зарыдала и заголосила: – Ты все еще бредишь! Этот удар дубиной был явно сильнее, чем мне показалось, и не настолько я подлая, чтобы воспользоваться твоим недугом, хотя ты, судя по всему, готов подозревать меня во всех смертных грехах. Да и куда я пойду в этом краю язычников – и кто будет охранять тут мою невинность? Нет, Микаэль, оставь себе свой кошелек. Я не буду звать улема и свидетелей, а буду только класть тебе на лоб холодные примочки, чтобы ты побыстрее пришел в себя. Ты хочешь отомстить, но не думай, что тебе удастся так легко избавиться от меня.

Я беспомощно развел руками и проговорил:

– Что бы я ни предложил, все тебе не по нраву. Ничем тебе не угодишь! Ну так по крайней мере оставь меня в покое и исчезни, ибо у меня кружится голова, а то, что я съел, просится обратно. И нет у меня сил на ссоры и склоки. А потому – делай, что хочешь, оставайся или уходи. Мне это совершенно безразлично, так адски болит у меня голова.

Джулии пришлось удовлетвориться этим, и я должен признать, что ухаживала она за мной весьма старательно, молча и тихо передвигаясь по комнате. Правда, легче мне от этого не стало, ибо за стенами оглушительно гремели пушки, с потолка в глаза мне сыпался песок и весь дом сотрясался от выстрелов.

После полудня Абу эль-Касим и Синан не смогли более сдержать своего любопытства и пришли навестить меня, прихватив с собой свадебные дары. Увидев меня, бледного и с забинтованной головой, на ложе Джулии, Абу заломил руки и с лицемерным участием вскричал:

– Что с тобой, Микаэль? Неужели укрощение этой женщины далось тебе столь дорого? А может, ты выпил на радостях слишком много вина? Клянусь, не ожидал, что одна ночь в постели Джулии доведет тебя до такого плачевного состояния!

А еврей Синан с изумлением проговорил:

– Пылкие мечты порой ослепляют человека, а когда они сбываются, то действительность чаще всего не оправдывает ожиданий. Но ты-то, похоже, с избытком насладился своим счастьем… Заполучив столь страстную женщину, ты, разумеется, и слышать не захочешь о других женах. Что ж, тебе по крайней мере не придется надрываться, чтобы содержать большую семью, Микаэль.

У меня не было сил отвечать на их злорадные колкости, и я лежал в мрачном молчании. Но когда Абу узнал, что случилось, он искренне встревожился, ощупал мои руки и ноги, после чего приготовил для меня целительное снадобье. И вскоре я погрузился в приятную дрему, а проснувшись, уже не чувствовал никакого головокружения.

Первая моя мысль была об Антти, и когда я спросил о нем, Абу эль-Касим немедленно начал рвать на себе волосы и вопить:

– Да проклянет Аллах твою глупость, Микаэль! Почему ты никогда ни словом не упоминал о том, что брат твой – отличный пушкарь и даже владеет искусством отливки орудий? Мы узнали об этих важнейших вещах по чистой случайности! Услышав сегодня грохот выстрелов, он отправился на берег, чтобы – по его словам – вылечить головную боль здоровым запахом порохового дыма. Там твоего брата и увидел Хайр-эд-Дин – в тот миг, когда, отстранив пушкарей, Антар собственноручно наводил орудия на цели. Сначала Хайр-эд-Дин усомнился в его мастерстве, но брат твой выказал изрядное проворство, к ярости испанцев обстреливая с верхушки башни отряд кастильцев. Тогда Хайр-эд-Дин пожаловал силачу тюрбан главного пушкаря и десять золотых монет. И сдается мне, что возле орудий из отравленного вином тела нашего Антара скоро выйдут вместе с потом все яды.

При мысли о том, что Антти стрелял в своих братьев-христиан, меня охватил ужас. Вскоре наступило время намаза, канонада ненадолго стихла, и Антти с лицом, почерневшим от пороха, пришел навестить меня. Я выложил ему все, что о нем думал, он же упрямо заявил:

– Пушки – это моя стихия, и я никогда не давал клятвы отказаться от них. И нечего упрекать меня за то, что я вернулся к своему делу – словно сапожник, который при первой же возможности хватается за свою иглу!

– Но, дорогой мой Антти, – продолжал выговаривать я ему, – как ты можешь наводить пушки на людей, грехи которых искупил кровью своей Иисус Христос и которые кроме того в трудных условиях стараются как можно лучше служить императору, под чьим знаменем воевал и ты сам?

Антти же сказал мне на это:

– Не забывай, что у меня зуб на испанцев: в Риме они вели себя скорее как дикие звери, чем как люди. Даже мусульмане не обращаются с женщинами так, как это делали тогда испанцы! Приверженцы Аллаха в крайнем случае всего лишь отсекают женщинам головы, если эти особы кажутся им уж слишком безобразными.

– Значит, твоя тупая голова не способна понять, что это христиане?! – вскричал я. – Да как ты смеешь вместе с мусульманами обращать оружие против своих братьев во Христе, ты, который никогда не был и не будешь мусульманином в душе?!

Антти бросил на меня гневный взгляд и ответил:

– Я такой же добрый мусульманин, как и ты, хоть ты, может, и знаешь больше сур из Корана, чем я. Не такой я ученый, чтобы судить о тонкостях веры. Но мне все стало ясно в тот миг, когда я понял: ислам – это то же самое, что покорность воле Божьей, а Бог этот, именуемый на гортанном арабском языке Аллахом, – тот же самый Господь, которого, молясь и ругаясь, французы называют Sang Dieu, немцы – Herr Gott или Donnerwetter, люди же, знающие латынь, – Deus или Dominus.