Дадли Поуп - Лейтенант Рэймидж

— Именно. И меня тоже беспокоил, пока я не узнал, что маркиза намерена поверить вам, но, полагаю, здесь не обойтись без маленькой помощи с вашей стороны. Кузен и вправду был мертв?

— Да.

— Тогда какого дьявола вы не убедили в этом девушку? Она говорит, что вы не хотите ничего ей рассказывать. Подозреваю, что маркиза сочла вас или лгуном или гордецом. Вам останется винить только себя, если в конце концов она склонится на сторону этого пустозвона Пизано, это вам ясно?

Поскольку Рэймидж не ответил, Пробус начал терять терпение.

— Ну, отвечай же, парень!

— Хорошо, сэр. Сначала меня страшно изумило обвинение, что я не вернулся. Потом я пришел в ярость, слушая упреки Пизано в трусости: проклятье, сэр, он был весь желтый от страха, когда выскочил на пляж, не сказав Питти даже «чао» на прощанье. Ну да ладно, я решил не обращать на это внимания. Пизано обвиняет меня в трусости, чтобы прикрыть себя самого.

— Но ведь существует очень важная персона, готовая поверить любому вашему разумному объяснению, и, весьма вероятно, готовая выступить в вашу пользу.

— Да? И кто это, сэр?

— Маркиза, идиот! — Пробус даже не пытался сдержать свое возмущение.

Раскаяние вонзилось в мозг Рэймиджа словно кинжал. Голова заныла, тело покрылось потом. Он был так глуп, так ослеплен своей оскорбленной гордыней и обидой за несправедливое обвинение, что оказался не способен успокоиться и все обдумать.

Теперь лейтенант понял, что Джанна всего лишь хотела услышать из его собственных уст рассказ о том, что он увидел, когда вернулся. В подтверждение ей достаточно было услышать всего лишь нескольких слов от иностранца, которого она, если верить Пробусу, полюбила. Он же, напротив, как надутый попугай бубнил про исполнение долга.

— Вы выглядите так, словно находитесь далеко отсюда, — сказал Пробус, — присядьте-ка.

Капитан встал и пододвинул к столу стул. Когда Рэймидж сел, Пробус взял с полки на переборке бутылку и стаканы.

— Этот бренди прекрасно подходит таким идиотам как вы, — сказал он, протягивая Рэймиджу налитый до половины стакан. Отхлебнув глоток, капитан уселся в другое кресло и принялся барабанить пальцами по стеклу, погрузившись, как казалось, в размышления над тем замечанием, которое только что сделал, затем отпил еще бренди и удовлетворенно вздохнул.

Рэймидж воспользовался возможностью задать вопрос:

— Как вы думаете, почему Джексон сделал это для меня, сэр?

— Какого дьявола мне знать? Пизано поступает так, потому что это Пизано. А Джексон это моряк. Вам ли не знать, что моряк — странное создание. Он может лгать, обманывать, напиться в стельку, только понюхав пробку от бутылки, и в тоже время ему присуще, пожалуй, самое развитое чувство справедливости на земле. Вы присутствовали при достаточном количестве наказаний, чтобы убедиться в этом. Я всегда могу узнать, что наказываю именно того, кого надо: достаточно посмотреть на лица членов экипажа. Хотя наказывают их товарища, они принимают это, если он виновен. Но если нет — я пойму это по их поведению. Ни ропота, ни возражений, но я пойму. Я клоню к тому, каков образ мыслей Джексона. Наверняка он полагает, что ваш отец оказался козлом отпущения. Небезызвестно ему и существование у семьи Рэймидж врагов. Когда он узнает, что на суде будет фигурировать обвинение в трусости, Джексон тут же догадывается, почему его и остальных матросов с «Сибиллы» отправляют на «Топаз». Быстрее, чем я, к слову сказать, — добавил Пробус.

— Мне становится стыдно, когда я все это слышу, — проговорил Рэймидж. — Сначала вы, потом Джексон. Мне не хотелось бы выглядеть неблагодарным или обидеть вас, сэр, но будет лучше, если вы не будете еще глубже увязать во всем этом.

— Мой дорогой друг, я и не собираюсь этого делать! Уже сейчас я чувствую себя нездоровым, а вскоре после полуночи состояние мое ухудшится настолько, что даже мысли не возникнет об участии в заседании трибунала завтра утром. Справка, должным образом оформленная хирургом, будет передана председателю трибунала. Поскольку на судах, присутствующих здесь, наличествуют шесть пост-капитанов, то есть на одного больше необходимых пяти, заседание трибунала будет правомочным.

— Спасибо, сэр.

— Не благодарите меня, я ничем вам не помог: я думаю о себе. Не стоит считать Годдарда дураком, но мне известно слишком много об этом случае, чтобы заседать в составе трибунала. А поскольку мне весьма затруднительно объяснить председателю трибунала откуда мне это известно, то просто счастье, что у меня появился озноб и лихорадка, приковывающие меня к постели. Так что желаю вам спокойной ночи.

— А как Джексон, сэр?

— Я с ним сам разберусь. Оскорбление, правильно я говорю? Оскорбление нанесено мне, не вам. Вы свидетель, всего лишь свидетель. Это произошло, насколько я могу припомнить, за некоторое время до того, как мне передали приказ о пересылке его и остальных моряков с «Сибиллы» на «Топаз». Об этом я должен составить рапорт капитану Краучеру. Да-да, — добавил он рассеянно, — предоставьте это мне. Кстати, мне нужно написать еще одно письмо.

Рэймидж ждал, полагая, что Пробус продолжит разговор о письме, но капитан посмотрел на него и сказал:

— Все в порядке, вы можете идти. Письмо не для вас. Доброй ночи.

Глава 15

Когда вестовой кают-компании разбудил его утром, принеся чашку чая, Рэймидж проснулся с головной болью и металлическим привкусом во рту — обычное следствие сна в тесной, почти лишенной доступа воздуха каюте. Он знал, что чай окажется полуостывшим и невкусным — так бывало всегда, по крайней мере, для лейтенантов, да и всегда будет. Трибунал должен собраться через час или около этого, так что у подсудимого есть время неспеша позавтракать.

Вестовой вернулся.

— Мистер Доулиш велел передать это вам, — сказал он, кладя на крышку маленького комода шпагу и шляпу, — здесь еще некоторые вещи, и еще это — только что прибыло с берега, сэр.

Он передал Рэймиджу письмо, запечатанное красным воском, но без какого-либо оттиска. В темноте каюты читать было трудно, но почерк оказался разборчивым, хотя и неровным, а характер написания букв выдавал, что писавший не был англичанином, скорее всего, итальянцем. Лейтенант встал с кровати, что подойти к световому люку кают-компании. В письме не было ни обращения, ни подписи. Только три строчки:

'Nessun maggior dolore,

Che ricordarsi del tempo felice

Nella miseria.

Он узнал строфу «Божественной комедии» Данте:

«Тот страждет высшей мукой,

Кто радостные помнит времена