Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

Измельчавшие остатки былой французской оппозиции, парламенты, воспряли под владычеством капризного Людовика XV; но, с тех пор как пал их покровитель г-н де Шуазель, они чуяли приближение опасности и готовились отвратить ее с помощью самых энергичных мер, на какие только были способны.

Великие всеобщие потрясения всегда начинаются с какого-нибудь частного спора, точно так же, как сражения между двумя армиями начинаются со стычек между отдельными стрелками.

С тех пор как г-н де Ла Шалоте принялся за герцога д'Эгийона, воплотив в этой вражде войну третьего сословия против феодалов, общественное мнение свято уверовало, что так оно и есть, и не потерпело бы подмены этого вопроса другим.

Итак, король, на которого Бретань и вся Франция обрушила целый ливень более или менее почтительных и смиренных увещеваний, склонился под влиянием г-жи Дюбарри на сторону феодальной партии против третьего сословия и назначил герцога д'Эгийона командиром легкой конницы.

Г-н Жан Дюбарри выразил это как нельзя точнее; любезные и верные парламентские советники получили оглушительную пощечину.

Как они воспримут эту пощечину? Вот вопрос, непрестанно волновавший и будораживший город и двор.

Члены парламента — люди искушенные; там, где другие стали бы в тупик, они найдут выход.

Сначала они как следует столковались между собой обо всех обстоятельствах и последствиях нанесенного им оскорбления, а затем, установив, что оскорбление было нанесено и достигло цели, приняли нижеследующее решение.

Парламент в своем заседании рассмотрит поведение бывшего губернатора Бретани и вынесет свое суждение.

Но король парировал удар, запретив пэрам и принцам присутствовать при каком бы то ни было разбирательстве, касающемся герцога д'Эгийона; этот запрет был свято соблюден.

Тогда парламент, решившись исполнить дело своими силами, издал постановление, в коем объявлялось, что на герцога д'Эгийона падают тяжкие обвинения и серьезные подозрения в разных неблаговидных поступках, в том числе и таких, которые пятнают его честь, а посему герцог временно лишается прерогатив пэра, покуда окончательным и бесповоротным решением, изданным на совете пэров в согласии с правилами и формальностями, предписанными законами страны и королевскими повелениями, он не будет полностью очищен от обвинений и подозрений, пятнавших его честь.

Однако само по себе это постановление, принятое в парламенте в присутствии заинтересованных лиц и занесенное в протоколы, еще ничего не значило; требовалась огласка, требовалось, чтобы общество об этом узнало; словом, нужен был тот скандал, какой безбоязненно производит во Франции песенка — потому-то песенка и является самодержавной властительницей людей и событий. Значит, постановлению парламента нужно было придать силу песенки.

Париж был рад-радехонек ввязаться в скандал; Париж, постоянно пребывавший в кипении, недовольный и двором, и парламентом, с нетерпением ждал повода посмеяться, дабы потом от смеха перейти к слезам, благо поводы для слез не иссякали у него вот уже сто лет.

Итак, постановление было издано должным образом; парламент поручил своим комиссарам лично проследить за тем, как оно будет печататься. Постановление было отпечатано в десяти тысячах экземпляров, которые тут же были распространены.

Затем, поскольку правила требовали ознакомить с решением парламента главное заинтересованное лицо, те же самые комиссары поехали в особняк герцога д'Эгийона, который как раз прибыл в Париж для важного и неотложного свидания.

Это свидание было вызвано необходимостью объясниться наконец прямо и откровенно с его дядей маршалом Ришелье.

Благодаря Рафте весь Версаль за какой-нибудь час узнал о доблестном сопротивлении старого герцога приказу короля касательно поста г-на де Шуазеля. Благодаря Версалю эта весть облетела весь Париж и всю Францию; поэтому г-н де Ришелье находился на гребне славы и с высоты его как истинный политик строил рожи г-же Дюбарри и своему обожаемому племяннику.

Такое положение было не слишком-то выгодно герцогу д'Эгийону, и так уже стяжавшему всеобщую неприязнь. Народ ненавидел маршала, однако побаивался его, потому что он был живым воплощением знати, столь почитаемой и почтенной в правление Людовика XV; к тому же маршал был так непостоянен, что, приняв решение, мог сразу же без зазрения совести поступить наоборот, если того требовали обстоятельства или просто ради красного словца; одним словом, Ришелье был опасным врагом, и неприятней всего для недругов была его склонность к неприятным сюрпризам.

Герцог д'Эгийон сознавал, что после свидания с г-жой Дюбарри в его броне появилось два изъяна. Догадываясь о том, какая мстительная злоба таилась под напускным спокойствием Ришелье, он поступил так, как следует поступать в бурю: встретил ее пушечным залпом, уверенный, что понесет меньшие потери, если храбро устремится в битву.

Итак, он принялся повсюду искать дядюшку, чтобы серьезно с ним объясниться; но с тех пор, как маршал проведал об этом желании племянника, осуществить его оказалось весьма трудно.

Ответом на каждую вылазку было отступление; стоило маршалу издали завидеть племянника, как, состроив ему улыбку, Ришелье тут же окружал себя толпой людей, при которых объясняться было немыслимо; укрывшись за ними, как в неприступном форте, он бросал вызов своему недругу.

Герцог д'Эгийон пошел напролом.

Он попросту явился в Версаль, в дом своего дяди.

Однако Рафте, дежуривший у окошка, выходившего во двор, узнал ливреи герцога и предупредил хозяина.

Герцог ворвался прямо в спальню маршала; там он застал Рафте, который, лучась доверительнейшей улыбкой, пустился в откровенности и поведал ему, что его дядюшка не ночевал дома.

Г-н д'Эгийон закусил губу и удалился.

Вернувшись домой, он написал маршалу письмо, в коем испрашивал аудиенции.

Маршал не мог не ответить. Отказать в аудиенции он тем более не мог, а если он примет племянника, то как избежать объяснения? Г-н д'Эгийон был слишком похож на тех очаровательных и любезных забияк, что прячут свои гнусные умыслы под маской самой очаровательной обходительности, с поклонами приводят врага в пустынное место и беспощадно закалывают.

Маршал был не настолько тщеславен, чтобы тешить себя иллюзиями: он знал, как силен его племянник. Очутившись лицом к лицу с дядей, он вырвет у него или прощение, или уступку. Но о прощении не могло быть и речи, а уступки врагу — самая пагубная ошибка в политике.

Поэтому, получив письмо, он притворился, будто на несколько дней уехал из Парижа.