Флэшмен на острие удара - Фрейзер Джордж Макдональд

Знаю я этих наших истов и томов браунов. Такие никогда не чувствуют себя счастливыми, если их мораль не подвергается искушению, и дайте им лишь увериться, что они сделали правильный, христианский выбор — и им станет наплевать на всех остальных. Эгоистичные скоты. И чертовски ненадежные к тому же. Вот на меня вы можете положиться при любых обстоятельствах: я бы доставил новости Раглану, руководствуясь исключительно трусостью и самолюбием, и мне печали нет до Иста и Вали. Зато наш благочестивый Скороход не мог оставить меня, не посокрушавшись должным образом. Странно, не правда ли? Они и по сию пору губят нас своими сантиментами и моралью.

А уж тогда он расквитался со мной по полной. Если вы принадлежите к описанным выше персонам, испытывающим наслаждение, видя как закоренелый негодяй плюхается носом вниз в уготованную для него яму, вам доставит истинное удовольствие наблюдать ситуацию, в которой оказался старина Флэши. Поглядите, вот он я: с полузасохшей раной на голове, сломанным ребром, грубо перевязанным сыромятными ремнями, завшивленный после недели в вонючем подвале форта Арабат и с недобрым предчувствием внутри, вызванным видом капитана Николая Павловича Игнатьева.

Меня приволокли в караулку, а там — он: неизменная сигарета в зубах, жуткий, гипнотический взгляд каре-голубых глаз, выражающий не больше эмоций, чем взгляд змеи. С минуту Игнатьев смотрел на меня, пуская маленькие колечки дыма, а потом, не дрогнув не единым мускулом, стал хлестать меня по лицу перчатками. Я слабо дергался в руках державших меня казаков, пытаясь уклониться от его ударов.

— Нет! — кричал я. — Не надо, прошу! Пажалста! Я ведь пленный! У вас нет права так… так со мной обращаться! Я британский офицер… о, прошу! Я ранен… Бога ради, прекратите!

Он хлестнул меня еще раз, потом поглядел на свои перчатки, взвешивая их в руке. Затем скомандовал своим ледяным шепотом: «Сжечь их!» и бросил перчатки под ноги стоящему рядом с ним адъютанту.

— Ты, — обратился он ко мне, и голос его звучал еще более зловеще от того, что в нем не было ни малейшего намека на интонацию, — молишь о пощаде. Но ты ее не заслуживаешь. Ты — клятвопреступник и предатель самого худшего пошиба. Ты видел только уважительное, даже доброе отношение со стороны человека, который в трудный час обратился к тебе за помощью, возложив на тебя святую обязанность позаботиться о его дочери. Ты же отплатил ему тем, что совратил ее, пытался бежать и обрек девушку на смерть. Ты…

— Это ложь! — вскричал я. — Я этого не делал… это была случайность! Она выпала из саней… это не моя вина! Я правил, меня даже не было рядом!

Ответом на мои слова стал жест адъютанту, который еще раз врезал мне перчатками.

— Ты лжец, — говорит Игнатьев. — Офицер из преследовавшего вас отряда видел тебя. Пенчерьевский сам лично рассказал мне о том, как ты и твой товарищ Ист покинули Староторск, как вы подло воспользовались возможностью бежать…

— Это не было подлостью… мы не давали слова… У нас имелись права, как у любого военнопленного… Честь…

— Ты еще болтаешь о чести, — мягко перебивает Игнатьев. — Ты рассчитывал избежать возмездия, думая, что с Пенчерьевским покончено. Но люди не становятся казачьими гетманами за просто так. Он проложил себе путь к спасению, и дочь его, вопреки невообразимому твоему с ней обращению, выжила тоже.

— Благодарю за это Господа! — кричу я. — Поверьте, сэр, вы совершенно заблуждаетесь. У меня не было намерения предавать графа, и клянусь, я никогда не допускал жестокости по отношению к его дочери… Это был несчастный случай…

— Единственным несчастным случаем для тебе был тот, который помешал твоему бегству, уверяю тебя, — продолжает граф все тем же ровным, безразличным тоном. — Тебе предстоит пожалеть, что те сани не прикончили тебя на месте. Ибо твои поступки, как ты понимаешь, лишили тебя права рассчитывать на обращение с тобой не только как с благородным человеком, но и как с обычным преступником. Ты вне международных законов, вне милосердия. Только одна вещь может облегчить твои страдания.

Он сделал паузу, чтобы дать усвоить сказанное и закурить очередную сигарету. Адъютант поднес ему огня, я же ждал, дрожа и обливаясь потом.

— Мне нужен ответ на один вопрос, — заговорил Игнатьев, — и ты должен произнести его на своем родном языке. Солжешь или попытаешься отмолчаться, велю отрезать тебе язык.

Следующие слова он произнес по-английски:

— Почему вы попытались бежать?

Даже пребывая в высшей степени ужаса, я не решался сказать правду. Я понимал: стоит ему узнать, что мне известно про экспедицию в Индию, со мной все будет кончено.

— Потому… потому что нам представилась возможность… И в этом не было ничего бесчестного. И мы не хотели… не собирались причинить мисс Пенчерьевской вреда, клянусь…

— Ты лжешь. Ни один человек в вашем положении не предпринял бы столь безрассудной попытки бегства. Даже оставляя в стороне вопрос о бесчестности, вас ничто не вынуждало к тому. — Карий и голубой глаза, казалось, буквально ввинчиваются в мой мозг. — Мне сдается, я знаю причину — единственную разумную. И обещаю, через пять минут ты будешь корчиться в смертной агонии, если, конечно, не скажешь мне, что означают эти слова, — тут он помолчал, затянувшись сигаретой. — Номер Семь. — И выпустил дым через ноздри. — Если тебе, случайно, это ни о чем не говорит, ты тоже умрешь.

Деваться было некуда, надо признаваться. Я попытался раскрыть рот, но в горле пересохло. Потом я хрипло выдавил по-английски:

— Это план… вторжения в Индию. Прошу вас, бога ради, я узнал об этом случайно, я…

— Как ты проник в эту тайну?

Я выложил, как мы подслушивали в галерее и стали свидетелями его разговора с царем.

— Это была чистой воды случайность… Я не собирался шпионить… Это Ист, он же сказал, что мы обязаны попытаться бежать… Сообщить нашим… предупредить их! Я сказал, что это бесчестно, что с нами обращаются как с благородными людьми…

— Значит, майор Ист был с тобой, и все слышал?

— Да, да… Это была его затея, я же говорил! Мне она не нравилась… И когда он заговорил про побег, во время того жуткого нападения на Староторск… что я мог сделать? Но клянусь, мы не желали вреда… и это неправда, что я плохо обращался с мисс Пенчерьевской… клянусь своей честью, готов присягнуть на Библии…

— Заткните ему пасть, — говорит Игнатьев. — Отнесите на двор. И приведите заключенного. Любого.

Мне засунули в рот тряпку и обвязали ее вокруг головы, оборвав мои мольбы о пощаде, ибо я не сомневался, что теперь, получив желаемое, он расправится со мной каким-нибудь изощренным способом. Связав руки, меня грубо вытолкали во двор. Стоял мороз, а на мне были только штаны и сорочка. Я ждал, трясясь от страха и холода, пока не появился еще один казак, ведя перед собой испуганного, грязного крестьянина с колодками на ногах. Игнатьев, последовавший за нами, спросил у казака, сминая мундштук сигареты:

— В чем виноват этот малый?

— В неуважении, господин граф.

— Отлично, — говорит Игнатьев, прикуривая сигарету.

Появились еще двое казаков, неся причудливого вида скамью, напоминавшую коня на очень коротких ножках и с плоским верхом. При виде ее заключенный вскрикнул и попытался бежать, но его поймали, сорвали одежду и уложили на скамью лицом вниз, примотав ремнями локти, колени, пояс и голову. Так он и лежал, голый и неподвижный, вопя от ужаса.

Игнатьев кивнул одному из казаков, и тот передал ему странный черный моток, сделанный из чего-то очень сильно напоминавшего блестящую лакрицу. Граф взвесил его в руке, потом подошел ко мне и набросил моток мне на шею. Я вздрогнул от неожиданного прикосновения, и был удивлен тяжестью этой штуки. По знаку Игнатьева ухмыляющийся казак медленно стянул ее с моих плеч, и я, пока она, словно кошмарная черная змея, скользила по мне, догадался, что это огромный бич, футов двенадцати в длину, толщиной с мое предплечье у рукояти и сужающийся к концу до ширины шнурка от ботинок.