Густав Эмар - Степные разбойники

— Зачем вы бежите от меня? — спросила наконец Эллен своим мягким и мелодичным, как пение птицы, голосом. — Разве я внушаю вам страх? — добавила она с улыбкой. Мексиканка слушала ее, точно не понимая смысла этих слов, и, покачав своенравно головой — жест, от которого разорвалась на ее голове лента, сдерживавшая ее волосы, так что они сейчас же густыми локонами рассыпались ей по плечам, она, в свою очередь, заговорила.

— Кто вы? — спросила она резким голосом, в котором слышались гнев и угроза.

— Кто я? — ответила Эллен твердо, но с оттенком упрека в голосе. — Я та, которая спасла вам жизнь.

— А кто сказал вам, что я желаю, чтобы меня спасли? — возразила молодая девушка.

— Делая это, я только следовала велению своего сердца.

— А! Теперь я поняла, — сказала Газель с иронией. — Вы одна из тех женщин, которых в вашей стране называют квакершами и которые проводят жизнь, занимаясь тем, что читают всем проповеди.

— Я не квакерша, — сказала Эллен кротко, — я женщина, которая страдает так же, как и вы, и которую горе ваше трогает.

— О! — воскликнула мексиканка, в отчаянии ломая руки и заливаясь вдруг слезами. — Я испытываю все муки ада!

Эллен с минуту смотрела на нее с участием, потом подошла к ней.

— Не плачьте, бедное дитя, — сказал она ей, ложно истолковав причину слез молодой девушки. — Вы здесь в безопасности, никто не причинит вам вреда.

Мексиканка быстро подняла голову.

— Бояться! — воскликнула она гордо. — Не думаете ли вы, что я не в состоянии буду защищаться, если мне нанесут оскорбление? На что мне ваша защита?

И грубо схватив руку Эллен, она стала трясти ее, восклицая.

— Кто вы? Что вы здесь делаете? Отвечайте же!

— Вы, которая была с разбойниками, напавшими на селение, должны знать меня, — ответила Эллен сухо.

— Да, я знаю вас, — ответила мексиканка резко. — Вы та женщина, которую гений зла бросил поперек моего пути, чтобы уничтожить все мои радости и все мое счастье! Не здесь я рассчитывала встретиться с вами. Я счастлива видеть вас: у меня наконец есть возможность сказать вам, как я вас ненавижу! — добавила она, гневно топнув ногой. — Да, я ненавижу вас!

Эллен была испугана резкой вспышкой Белой Газели и напрасно старалась уяснить себе ее непонятные слова.

— Вы ненавидите меня? — сказала она с доброй улыбкой. — За что? Я вас не знаю. Сегодня в первый раз мы благодаря случайности оказались лицом к лицу. До сегодняшнего дня мы не имели даже самого отдаленного отношения друг к Другу.

— Вы так полагаете? — резко рассмеялась мексиканка. — Действительно, мы никогда не были знакомы друг с другом, вы правы. Тем не менее я хорошо знаю вас, мисс Эллен, дочь скваттера, Охотника За Скальпами, разбойника, — одним словом, того, кого зовут Красным Кедром. Вы та, которая осмеливается любить дона Пабло Сарате, как будто вы не принадлежите к проклятому роду! Не забыла ли я чего-нибудь? Все ли я рассказала про вас? Ну, отвечайте же! — продолжала мексиканка, приблизив свое пылавшее гневом лицо к лицу молодой девушки и с силой тряся ее руку.

— Я действительно дочь Красного Кедра, — ответила Эллен холодно, — но я не понимаю, что именно вы хотите сказать, упомянув о доне Пабло Сарате.

— Не сказала ли я ложь, в самом деле? — продолжала мексиканка с насмешкой.

— А если б даже это действительно было так? — ответила американка с некоторым высокомерием. — Какое вам до этого дело? По какому праву требуете вы от меня в этом отчета?

— По какому праву? — гневно воскликнула мексиканка, но вдруг, запнувшись, она до крови прикусила губу и, скрестив руки на груди, смерила молодую девушку взглядом, полным глубочайшего презрения. — Действительно, — продолжала она тоном, полным сарказма, — вы… вы ангел чистоты и кротости! Ваша жизнь протекала тихо и мирно под благословенным кровом честных и уважаемых родителей, которые сумели воспитать в вас все добродетели и честные правила, которым они сами следовали всю свою жизнь! А-а! Не это ли вы хотите сказать?.. Тогда как я… я — женщина, усыновленная разбойниками, вся жизнь которой протекла в прерии. Я, которая ничего не смыслит в жестких требованиях вашей жалкой цивилизации и которая всегда дышала воздухом свободы. Действительно, по какому праву могу я вмешиваться в ваши семейные планы и служить помехой вашей чистой любви, в которой все заранее взвешено и отмерено. Вы правы, я не смею, с моими дикими привычками и моим жгучим сердцем, вмешиваться в вашу любовь и из какого-то каприза уничтожить плоды ваших действий. Я действительно сошла с ума — добавила она, грубо отталкивая молодую девушку. И скрестив руки на груди, она оперлась спиной о стену хижины и умолкла.

Эллен некоторое время смотрела на нее, потом сказала ей мягким, примирительным тоном:

— Я напрасно стараюсь вникнуть в смысл ваших слов, сеньорита, но если они относятся к событию, изгладившемуся из моей памяти, если против воли, при обстоятельствах, о которых я забыла, я когда-либо оскорбила вас, — я готова принести вам извинения, какие вам будет угодно потребовать от меня. Положение наше среди этих диких индейцев слишком опасно, чтобы я не стала искать способа теснее сблизиться с вами, как с единственной представительницей белой расы. Только дружба и доверие друг к другу могут сделать нас сильными и дать нам возможность избежать те козни, которые будут постоянно встречаться на нашем пути, и выдержать угрожающее нам нападение.

Лицо мексиканки утратило свое неприязненное, злое выражение. Черты его прояснились. Поразмыслив немного, она раскаялась в тех словах, которые она произнесла в припадке гнева. Ей было неприятно, что она выдала свою тайну. Она начала надеяться, что ей удастся взять свои слова назад, а потому со свойственным женщинам лукавством, которое делает их такими опасными в известных случаях, она постаралась ввести в заблуждение свою собеседницу и изгладить из ее памяти то неприятное впечатление, которое в ней оставила ее безумная вспышка. Поэтому, улыбнувшись, она произнесла самым мягким и вкрадчивым голосом:

— Вы добры, сеньорита. Я не заслуживаю ни тех забот, которыми вы окружили меня, ни тех добрых слов, которые вы мне сказали, после того, что я осмелилась говорить вам. Но я скорее несчастна, чем зла. Я жалкое, брошенное дитя, усыновленное разбойниками, с которыми вы меня видели. Первыми звуками, коснувшимися моего слуха, были предсмертные крики. Первым светом, который я увидела, был свет пожара. Жизнь моя протекала в прерии, вдали от городов, где, как говорят, учат быть хорошими людьми. Я — своенравное и испорченное дитя, но поверьте мне, сеньорита, сердце у меня не дурное, я умею ценить и помнить сделанное мне благодеяние. Увы! Девушка в моем положении гораздо более достойна сожаления, чем порицания.