Хлеб печали - Станислава Радецкая

- сказал он. – Мне хотелось облегчить нам обоим жизнь и обойтись без лишних забот.

Барон усмехнулся, прижавшись к решетке щекой, и на его коже неожиданно проступил след от старого шрама.

- Что ж, почему бы и не продлить представление? Когда вы проиграете, я потребую с вас… - барон задумчиво взглянул на Эрнста-Хайнриха, будто решал, что ему нужней: его голова или кошелек, - …пару бутылок хорошего французского вина по моему вкусу. Вы ведь вряд ли пьете вино, юноша? Воздержание, трезвость, смирение, не так ли? Хотя со смирением у вас, похоже, не так уж хорошо.

- С чего вы взяли? – спросил Эрнст-Хайнрих, оторопевший от такой перемены разговора.

- На лице написано, - совершенно серьезно отозвался барон. – Ладно, к черту светские беседы. Вы будете меня связывать или как? Учтите, я терпеть не могу, когда у меня затекают руки, и меня злит, когда всякая чернь начинает пытаться показать свое превосходство.

Эрнст-Хайнрих сморгнул. Барон фон Ринген, хозяин усадьбы в горах, человек, прошедший через войну протестантов и католиков, известный по слухам своей угрюмостью и нелюдимостью, о котором в доносе было написано, что он еретик, оборотень и убийца, явно подшучивал над ним. Это было столь неожиданно, что он окончательно растерялся.

- Благодарю за ваше решение, - наконец сказал он. Не хватало только расшаркиваний и поклонов. – Даю слово, я подойду к вашему делу беспристрастно и справедливо.

- Там будет видно, - загадочно ответил барон и отстранился.

Его покорность настораживала, но Эрнст-Хайнрих решил поменьше об этом думать, чтобы не отвлекаться от более важных дел. Он поручил заключенного своим помощникам, наказав присматривать за ним в оба, но при этом не злить его и обращаться повежливей. Они уже были наслышаны про необыкновенную силу фон Рингена, поэтому приказание их не обрадовало, однако возражать никто не посмел: потерять хорошие деньги было страшней, чем потерять здоровье. Эрнст-Хайнрих, проследив, как барон с кротким видом позволяет связать себя, вновь отправился наверх, чтобы забрать оружие и плащ. Кто знает, с кем придется встретиться по пути?

***

Он как раз пересчитывал деньги, которые у него были с собой, когда в узкую и высокую дверь недовольно и резко постучали кулаком. Быстрым движением Эрнст-Хайнрих смахнул деньги в кожаный мешочек и спрятал его за поясом.

- Не заперто, - отозвался он, исподлобья глядя на дверь.

Та отворилась, когда он еще не успел договорить, и в комнату деревянным шагом вошел человек с вытянутым и темным лицом; левая щека у него была испещрена следами от дроби. Левый глаз у него заметно подрагивал, и время от времени вся левая часть его лица непроизвольно передергивалась, отчего казалось, будто он вечно чем-то недоволен. Это был капитан местной стражи, и он уставился на Эрнста-Хайнриха с такой неприязнью, словно хотел заживо замуровать его в ближайшей стене.

- Тут у вас есть заключенный, - с отвращением проговорил капитан, и его рот на секунду исказился. – Мне он нужен. Потрудитесь его освободить.

- В тюрьме много заключенных.

- Не притворяйтесь болваном. Вы знаете, о ком я говорю.

- Я не могу его отдать, - Эрнст-Хайнрих поднялся, чтобы не смотреть на гостя снизу вверх. За его спиной маячили хмурые солдаты. – Он принадлежит не мне.

- Разумеется. Он подданный кайзера.

Эрнст-Хайнрих смерил его взглядом, заложил руки за спину и подошел к приоткрытому окну, из которого тянуло явственным запахом нечистот. Внизу он увидел черную карету и нанятого им кучера, которого как раз в этот миг стаскивали с подножки солдаты. Кучер запрокинул бледное лицо, похожее на кусок сырого теста, не пытаясь отбиваться. Глаза у него расширились, как две больших монеты. Один из солдат поднял голову, и Эрнст-Хайнрих предусмотрительно отступил на шаг. Капитан следил за ним со своей неприятной полубольной усмешкой.

- И кайзер требует отпустить его, - закончил капитан, опять дернув щекой.

- Так-таки сам император? – рассеянно спросил Эрнст-Хайнрих, лихорадочно соображая, что делать. – Не хочу вас расстраивать, но каждый человек прежде всего принадлежит Господу.

- Наглый мальчишка, - процедил капитан и резко шагнул к нему, обнажая шпагу. – Ты сам напросился.

Эрнст-Хайнрих отпрыгнул в сторону, и капитан двинулся за ним. Один из солдат незамедлительно встал у окна, двое других – у двери, перекрыв всякий выход.

- Отдайте его добровольно, - велел капитан, неумолимо приближаясь. – Я не погнушаюсь свернуть вам шею.

- Ради оборотня? – спросил Эрнст-Хайнрих. Почему-то страха не было, но была досада, что он не успел закончить дело. Он знал, что капитан не шутил; этот человек был достаточно жесток и никогда не раскаивался ни в насилии, ни в убийстве, хоть и был верным прихожанином местной церкви, ярым в своей вере.

- Для вас любой несогласный - оборотень, - капитан перехватил его взгляд, обращенный на чернильницу, и они оба ринулись к ней, одновременно схватив тяжелый прибор. Капитан был сильней и вывернул ему руку так, что Эрнст-Хайнрих взвыл от боли. Ненужная шпага звякнула, ударившись о деревянный пол, и капитан опрокинул его спиной на стол, схватив за грудки. – Такие, как вы, только позорят истинную веру, - проговорил он с трудом, наливаясь краской.

- Неправда, - Эрнст-Хайнрих извернулся и сильно ударил капитана в глаз, получив в ответ зубодробительный удар в челюсть. – Такие, как вы, ничего не знают об истинной вере, - губа надувалась, теряя чувствительность, и рот наполнился соленой слюной.

Его схватили сразу шестеро рук, ставя на ноги, и капитан, красный как рак – при