Татьяна Морозова - Колесница белого бога

Ознакомительный фрагмент

– Куда это ты опять едешь? – спросил тогда Алекс, вонзив в сына свои пронзительные, ясные голубые глаза.

Дэвид на свиданиях постоянно испытывал сомнения в диагнозе медиков. Ну не может человек с таким ясным взором быть сумасшедшим…

– В Африку, папа. Ты же знаешь.

– В Африку…

Африка была темой «сдвига», врачи советовали обходить ее стороной. Но Дэвид не мог. Это слово, возможно, и травмировало психику отца. Зато действовало на него как энергетик. Воспоминания моментально встряхивали его обычно вялое состояние. При упоминании об Африке отец становился как скоростной автомобиль, в котором повернули ключ зажигания…

…Машина все-таки нырнула глубоко вниз по бархану.

– Черт! – выругался Дэвид.

Эти двигающиеся, как волны, дюны! Говорят, они есть даже на Марсе. Нельзя, чтобы мысли обволакивали сознание и погружали в дремоту…

То и дело переключая передачу на переднюю ось, Дэвид проехал еще с полкилометра, замысловато виляя меж высоких холмов, пока, наконец, каким-то чутьем не выискал твердый грунт с куцым деревцем. Днем деревце давало жидкую тень, но в пустыне и это было счастьем.

Здесь Дэвид остановил джип. Отличное место для ночевки.

Он достал из багажника пластмассовый таз, налил туда немного воды из канистры, установил раскладной стул, разулся и окунул горячие ноги в воду. Вздохнул и опять задумался.

…Во время последнего визита Дэвида поразило, с каким хладнокровием, будто у собаки, медсестра принялась осматривать рот отца, проверяя, проглотил ли он очередную нейролептическую таблетку. Нет, не мог он быть сумасшедшим… Алекс равнодушно разинул рот. И пока сестра придирчиво изучала все закоулки его старой пасти, весело скосил глаза на сына.

Однако у Дэвида не хватало сил и уверенности, чтобы начать борьбу за освобождение отца из-под опеки психиатрических служб. Имя Алекса Томпсона давно служило мощным раздражителем в научном мире. После смерти жены он будто слетел с катушек: стал публиковать одну за другой дерзкие статьи, в которых доказывал теорию Большого взрыва, основываясь на африканских мифах. Сначала над ним смеялись. Но когда он начал выступать с лекциями, которые собирали десятки, а затем и сотни слушателей, ученые мужи возмутились. И предали его анафеме. Вспомнили, что свою карьеру медика он в молодости оборвал внезапным исчезновением в африканских дебрях, откуда явился спустя пять лет настоящим «дикарем».

«Если всякие свихнувшиеся медики начнут манипулировать космогоническими терминами, мир свихнется окончательно!» – эта фраза директора Департамента науки стала сигналом к обостренному вниманию к личности Алекса Томпсона, профессора медицины, любителя в области историко-археологических изысканий. Последствия не заставили себя ждать. Сначала профессор лишился работы и возможности публикаций. Затем ему пришлось съехать в крохотную квартирку на окраине города. А потом и вовсе поменять место жительства. Постепенно Алекс опускался все ниже, пока не уткнулся подбородком в грязную стойку захудалого бара. После попытки суицида он и оказался в этой клинике. Здесь в него вцепились крепко…

– Подними-ка язык, профессор! – скомандовала толстая медсестра.

Здесь звание звучало как прозвище, не более.

Когда она, наконец, ушла, неплотно прикрыв за собой дверь комнаты свиданий, Алекс резко схватил Дэвида за рубашку и с силой притянул к себе.

– Слушай меня внимательно, – в чрезвычайном возбуждении прошептал он, хотя таблетка должна была бы пройтись по его взъерошенным нервам как равняющий чугун утюга. – Я знаю один секрет. Главный секрет Африки. И я должен передать его тебе.

Дэвид тяжело вздохнул. Отца преследовали призраки…

– Папа, никаких секретов, тебе нужно успокоиться. Хочешь, я позову доктора?

Только что взбудораженный взгляд тут же потух, отец стал похож на обычного больного с затравленными беспокойными глазами.

– Нет, не надо доктора. Хорошо, хорошо. Никаких секретов нет. Не беспокойся.

Дэвид встал, показывая, что спешит.

– Тебе что-то нужно, папа? Меня не будет два месяца. Или три…

Алекс обиженно мотнул головой.

– Тогда давай прощаться…

– Ты помнишь маму? – неожиданно спросил старик, когда сын обнял его.

– Конечно, помню. Я всегда ношу ее фотографию в портмоне, – Дэвиду было жалко своего дряхлеющего отца, но что он мог поделать?

– Тогда ты должен выполнить мою просьбу ради памяти о ней. Возьми мои дневники, – Алекс сейчас и вправду выглядел как умалишенный, – и не забудь спросить меня: что значат рисунки…

Дэвид напрягся. Он читал все рецензии и отзывы на лекции отца. Алекс Томпсон слыл шарлатаном. Но, возможно, он был просто фантазером…

– Ладно, забудь, – больной почувствовал настроение Дэвида и отвернулся к стене. – А теперь иди.

Когда Дэвид уже переступал порог комнаты, Алекс крикнул ему в спину:

– Мои дневники! Прочти их. Они хранятся в семейном сейфе!

Эти дневники – три толстые тетради, исписанные мелким стремительным почерком отца, лежали сейчас в рюкзаке Дэвида. Он начал пролистывать их в самолете и увлекся чтением, будто приключенческим романом с сильной нотой мелодраматизма.

Как же жаль, что он был так глуп и не расспросил отца раньше… Но ничего…

Дэвид встал со своего раскладного стула, когда пустыня окончательно скрылась в ночной темноте. Вытащил из сумки еду, поужинал. Затем залез в спальный мешок и уснул.

Перед сном он дал себе обещание, что сразу по возвращении в Калифорнию заберет отца из клиники и посвятит беседам с ним столько времени, сколько понадобится. Хоть всю оставшуюся жизнь…

Глава 3

Старик не сомкнул глаз всю ночь. С вечера его травили воспоминания. Зачем только он поддался своему миссионерскому порыву! Нет, зачем он вернулся в Америку! Если бы он мог предположить тогда, чем это обернется! Загадки всегда будут увлекать людей. Но нельзя развенчать все тайны. Нельзя.

Когда-то он узнал секрет, с которым не смог справиться. Этой тайной поделился с ним олубару, не снимавший маску с лица. Почему догонский жрец выбрал именно его, Алекса, для своих откровений? Может, это она ему велела?..

Старик повернулся на бок. Казенная койка тверда, как брошенная на землю циновка. Ночами в клинике для душевнобольных ему было особенно тяжело: он оставался один на один со своими мыслями, в которые, как ядовитые стрелы врагов, внезапно вонзались чьи-то ужасающие крики. Поначалу у Алекса от этих полуночных воплей, усиливающихся во время полнолуния, замирало сердце. Сейчас ничего, привык. У каждого из пациентов, годами находившихся здесь, были свои причины кричать по ночам.

Алекс по ночам плакал. Его угнетала не обстановка, от которой можно было и впрямь сойти с ума. Угнетала мысль о собственной ошибке. Ошибке, которая, видимо, стоила жизни его жене. Если бы он не увез ее с родины, она по-прежнему оставалась бы живой, ее удивительный румянец по-прежнему играл бы на темной коже.