На коне: Как всадники изменили мировую историю - Дэвид Хейфец

Когда великий хан снимался с места, весь город паковал пожитки и исчезал в клубах пыли, поднятой уходящим караваном. Такая готовность к перемене мест говорит о том, что кидани прекрасно понимали: их сила – в седле. Только сохраняя конное войско численностью в миллион человек, они могли отбиваться от соперников из степи и держать в узде государство Сун по ту сторону речной границы.

Всегда готовые к войне и обладающие сокрушительными стратегическими и тактическими преимуществами, кидани не боялись прямых военных вызовов. Однако в политическом плане их положение оставалось довольно шатким. С одной стороны, киданьский император был каганом степи. Простое лошадиное клеймо, тамга, стало императорской печатью. Чтобы не лишиться власти над коневодами, император объезжал свои владения, организуя большие охоты, которые были приурочены к лучшему сезону для каждой территории. Поскольку лидерство в степи никогда нельзя было назвать неоспоримым, коневодам, по природе своей эгалитаристам, нужно было лицезреть лидера во плоти – в отличие от подданных китайской империи, для которых император исторически был фигурой далекой и неосязаемой. К тому же кагану приходилось делиться с народом накопленными богатствами и прибылью от больших рынков, которые возникали везде, где он разбивал свой лагерь.

С другой стороны, киданьские правители все больше ощущали ответственность за благополучие своих китайских подданных, а степные всадники этой их озабоченности не разделяли. Сама охота стала источником трений между коневодами и китайцами. Подобно танскому императору, который отрицал, что его охоты губят посевы, киданьские императоры пытались держать своих охотников подальше от китайских крестьянских хозяйств. Они издавали законы, защищающие сельское хозяйство, полностью запрещали охоту в период сбора урожая и лично приезжали с проверками, чтобы удостовериться, что эти законы должным образом соблюдаются[455]. Кроме того, посещая Китай, киданьский император должен был исполнять обязанности Сына Неба и выполнять все придворные ритуалы. Первые императоры считали эту двойную роль слишком для себя трудной; Тай-цзун, завоевав Северный Китай, признавался: «Я нахожу радость в охоте и пирах. С того момента, как я ступил на землю Срединного Царства, я никогда не чувствовал себя счастливым»[456].

Однако со временем предпочтения киданьских правителей изменились. Они все больше времени проводили в Пекине. Они перестали воевать с Сун. Они начали терять любовь к степи. Манеры, запахи и разговоры коневодов казались им теперь грубыми и некультурными, ведь всадники, например, не видели ничего особенного в том, чтобы сойти с коня и облегчиться на землю, не прерывая беседы с товарищами. Последний киданьский император Тяньцзо-ди, живший всего через 150 лет после великого Тай-цзуна, уже не желал иметь ничего общего с этим грубым народом и, по слухам, даже плохо ездил верхом.

Окитаившихся киданьских императоров постепенно покидали политически оторванные от них всадники, которые больше не отождествляли свое благополучие с каганом – к тому времени уже настоящим китайским императором. В долгий период мира с государством Сун и, как следствие, запрета на набеги всадники задались вопросом, что они получают в обмен на свою верность кагану. В 1125 г. коневодческий народ из Маньчжурии, чжурчжэни, укрепившиеся за счет того, что поставляли киданям хороших лошадей[457], взбунтовались против своих господ и изгнали их из Пекина, добившись того же успеха, что и кидани за 200 лет до них. Еще через 109 лет и самих чжурчжэней постигнет та же участь: они не устоят перед Чингисханом. Крах государства киданей не стал сигналом к возрождению китайской империи Сун, он просто привел к смене одной степной династии на другую.

Киданьские завоевания возвестили начало новой эры: в этот период всадники будут править обширными оседлыми землями не только в Китае, но и по всей Евразии. В период своего расцвета государство Тан стояло в одном ряду с самыми большими и могущественными империями, какие когда-либо знал мир: Аббасидским халифатом со столицей в Багдаде, государством Пратихаров в Северной Индии[458] и Византийской империей (Восточной Римской империей). Между 907 и 1071 гг. все эти империи рухнули или отступили под ударами сравнительно небольших групп коневодов. Степные армии перехватывали инициативу на севере Китая и Индии, а также на всем Ближнем Востоке, в том числе в византийской Анатолии. Сыновья Неба, махараджи, халифы и византийские басилевсы один за другим сначала постепенно, а потом внезапно и окончательно теряли власть. Династия Тан была только первой ласточкой.

Степь проникает в оседлые земли

За столетия сосуществования коневодческих народов и оседлых государств первые основательно проникли во вторые. Элиты оседлых империй одевались, как коневоды, сражались, как коневоды, охотились вместе с ними, а во многих случаях из них и состояли. Более того, благодаря своим знаниям и умениям в сфере разведения лошадей и контролю над стратегически важной торговлей ими коневоды неизбежно становились первыми кандидатами на высокие должности в сфере закупок, управления конюшнями и командования конницей оседлых государств. Когда они перестанут довольствоваться властью только над степью, которой хватало их предшественникам хунну, кушанам и небесным тюркам, было всего лишь вопросом времени. Века визитов к императорским дворам Чанъани, Багдада и Константинополя лишили кочевников пиетета перед правителями оседлых государств. Степняки, занимавшие высокие посты, изрядно подточили гражданскую власть не только в танском Китае, но и во многих евразийских государствах. Создавалось впечатление, что оседлые народы буквально ждали прихода варваров[459].

Прорыв из степи

Западная степь ощутила отсроченные ударные волны, вызванные падением Тан, когда огромные массы снявшихся с места степных народов докатились до Ирана, Индии, Рима и Киева. Наибольшее влияние эта миграция оказала на Иран, которым в то время правили арабские халифы Багдада, и на византийскую Анатолию. Эти земли невольно стали домом для миллионов лошадей, со всеми вытекающими отсюда культурными и экономическими последствиями. Ситуация здесь резко отличалась от положения дел в Китае, где под властью киданей и чжурчжэней почти ничего не изменилось. Разные судьбы восточных и западных оседлых народов наглядно отразились в двух величайших цивилизационных рубежах: Великой стене и Горганской стене.

Подобно тому, как Великая Китайская стена нависала над холмами провинции Шаньси, внушая трепет коневодческим народам, Горганская стена высилась над открытыми пространствами западных степей, протянувшись на 195 км от Каспийского моря до Аладагского хребта, или «пестрых гор», и демонстрировала решимость шахов Древнего Ирана не пускать степняков в сердце своей страны. Стена из обожженного кирпича, с проходами для дозорных на высоте 2 м, на 5 м возвышалась над сухим рвом, а ширина ее в некоторых местах достигала 10 м. Через определенные