Беглая княжна Мышецкая - Владимир Иванович Буртовой

дверью расслышали. Громыхнула тяжелая задвижка поперек двери, потом звякнул железный крюк – и на пороге, в длинной исподней рубахе, босоногий и бородатый, предстал хозяин двора Максим Лосев, бывший синбирский стрелец. Не выпуская из рук полуторааршинной задвижки из крепкого вяза, Максим пытливо вгляделся в темные фигуры, одетые в стрелецкие кафтаны и с оружием, неуверенно посторонился. На круглом без морщин лице появилась приветливая улыбка – попервой подумалось, должно быть, что это московские стрельцы воеводы Милославского нагрянули по Тимошкину душу…

– Входите, гости поздние, сейчас лучину запалю, – поставил в угол запор, на дверь накинул только крюк.

– Не делай этого, Максим, – так же полушепотом попросил Никита. – Лучше заведи в твои постройки наших коней. Мы их у изгороди оставили, в густом орешнике. Не приметил бы коней кто из соседей, спрос начнется – чьи кони, да кто на них ездит.

– Тогда подождите меня здесь, на крыльце под навесом, я живо управлюсь, только малость приоденусь.

Максим проворно всунул босые ноги в сапоги, накинул на плечи армяк и через вспаханный огород тропинкой прошел к дальней изгороди, покопошился недолго, вынул и опустил концы двух жердей, потом нашел в орешнике укрытых коней и под уздечки провел их в сарай, где, почуяв чужих, заволновался хозяйский конь.

– Стой, Баюн, стой, не полошись! Свои пришли, тебе тесно не будет! – Слышно было, как Максим ласково похлопал коня по шее, успокаивая, потом возвратился и так же неспешно восстановил жерди на прежнее место.

– Ну а теперь прошу в дом. Женка моя Федора спит – туга на уши совсем стала, а сношенька Василиса, ваш стук прослышав, вскочила на ноги – каждую ночь Тимошку ждет домой. Ждет, а сама страшится, что ухватят его и на дыбе заломают, как то случилось со многими синбирскими стрельцами, которые пристали к войску Степана Разина. И наш сродственник, Василисушкин братец Федька, невесть в какие края в бега ударился, потому как среди побитых и полоненных синбирян его не сыскали. – Максим на ощупь нашел дверную ручку в горницу, открыл дверь, пропуская гостей: в правом углу робко трепыхнулся огонек лампадки перед иконами, а слева, у большого обеденного стола, накинув на плечи шугай[24] из красного ситца с рукавами и с круглым отложным воротником, в голубом кокошнике стояла белая, как молоко, Василиса. Увидев чужих стрельцов, с саблями, пищалями и с бердышами в руках, она вскрикнула и часто-часто закрестилась.

– Не полошись, дочка, не за тобой и не за мной пришли служивые. От Тимохи нашего с доброй вестью, – поспешил успокоить перепуганную сноху Максим. – Проходите, стрельцы. Ставьте бердыши и пищали в угол, около печки, пущай сохнут. Кафтаны снимайте, мы их у печки над горячим духом развесим. Ужинать хотите?

– Спаси Бог, Максим, не голодны, – поторопился отказаться от еды Никита Кузнецов, чтобы не беспокоить хозяина. – Вечером, как подъезжали к слободе, на конях перекусили.

– Что? Что с моим Тимошей сделалось? Где он теперь, не ранен ли в той страшной ночной драке у города? – заговорила Василиса, загораясь румянцем на полных, с ямочками, щеках, видя, что глаза у гостей добрые, не злобивые. Особенно вон у того, высоченного и стеснительного молодца со следами оспы на лице.

– Тимоша ваш жив и состоит при самом атамане Степане Тимофеевиче, – поспешил успокоить Василису Никита, снимая тяжелый от влаги кафтан и отдавая его хозяину избы. – И братец твой старшой Федор не невесть где скрывается, а вместе с нами в одном струге отходил к Самаре, а теперь оба при атамане Разине в большой чести пребывают.

– Господи, спасибо тебе, уберег мужа и братца, – прошептала Василиса и смахнула с ресниц крупные слезы радости.

– Сам-то Степан Тимофеевич каков? – спросил Максим, разложив оба стрелецких кафтана на теплой лежанке. – Тутошние попы растрезвонили по церквям перед народом, что бит едва ли не до смерти атаман и побежал без памяти на Дон, бросив своих казаков на волю воевод царских. Так ли? – Максим достал из печки вечернее кипяченое молоко в чугунке, налил гостям в деревянные кружки, отрезал по ломтю ржаного хлеба. – Хоть и перекусывали, да теперь час поздний, лишне не будет перед сном, а потом устрою вас спать на сеновале. Там будет бережнее от лихого подгляда – в дом могут соседи зайти, в наших роскошных «боярских» хоромах серой мышке и то спрятаться негде. Так каков атаман наш? – снова повторил вопрос Максим.

– Степан Тимофеевич и вправду ранен, но память не терял. Теперь под Самарой, собирает ратную силу сызнова идти на боярство, – ответил Никита, прихлебывая теплое и сладкое молоко: про уход атамана на Дон решил Максиму не говорить пока.

Еремей ел молча, поглядывая то на хозяина избы, то на красивую Василису, которая успокоилась доброй вестью о муже и брате, села за стол, оперев голову на обе руки.

– Ну и слава Богу, – перекрестился на иконы Максим. – Поели? Теперь вот вам два рядна укрыться, душегрейки под голову, забирайте оружие и идемте на подворье. Рядом с конюшней у меня добротный сеновал – есть окошко поглядывать за улицей и дверца с чердака в сторону леса. Всякое может случиться, так чтоб была возможность уйти в лесную глухомань… Пригните головы, здесь не так высока притолока. Нащупайте, вот лесенка на чердак, а там сено. Устраивайтесь, а поутру я приду с завтраком, тогда и о деле поговорим.

Максим бережно, чтобы не скрипнула в ночной тиши, прикрыл за собой дверь, потоптался на крыльце, поверх забора поглядывая на темную, в лужах, улицу, успокоился и пошел в дом.

Никита и Еремей поднялись наверх, подняли за собой и лестницу на всякий случай, с наслаждением вытянулись на душистом сене, подложив под головы душегрейки и укрывшись каждый своим рядном.

– Догадлив наш хозяин, живо смекнул, что не ради известия про Тимошку прибыли мы к Синбирску, – тихо пробубнил Еремей, умащиваясь поудобнее. – А Василиса и вправду хороша, будто из старой сказки царевна… Тяжко будет Тимошке без такой красавицы, затоскует!

– Прибежит и Тимошка домой, как страсти со временем поутихнут, но дадут ли ему спокойно дома жить? Могут и сослать невесть в какие края, ежели и вовсе не четвертуют. Сыщутся видоки, огласят стрельца, что это он срубил напрочь стрелецкого голову Гаврилу Жукова при взятии казаками синбирского острога. – Никита лег поближе к окошку – спать будет чутко, чтоб успеть сбежать из сеновала, если послышатся чужие шаги по размокшей улице. – Душа болит, живы ли еще наши воеводой ухваченные казаки с Ивашкой Балакой? И сумеем ли как с ними свидеться, себя не выдав прежде срока?

– Свидимся, ежели только они не в подземелье у