Адмирал Хорнблауэр. Последняя встреча - Сесил Скотт Форестер

Ознакомительный фрагмент

что Коул разгадал его тактику; пришлось утешить себя банальной мыслью, что невозможно вести войну и никого не обидеть. Он торопливо перешел к следующему пункту:

– Теперь, господа, я попрошу вас предложить кандидатуры офицеров, которые будут участвовать в операции под началом мистера Викери. Мистер Викери первый, как наиболее заинтересованная сторона.

Как только все детали обсудили, пришло время готовить шлюпки: баркас и тендер «Несравненной», тендеры «Лотоса» и «Ворона». Четырехфунтовка – на баркас, трехфунтовки – на тендеры; провиант, воду, боеприпасы, горючие материалы, чтобы поджигать захваченные суда. Отобрать и вооружить команду: матросам – пистолеты и абордажные сабли, морским пехотинцам – ружья со штыками. В конце дня Викери поднялся на борт «Несравненной», чтобы выслушать последние указания.

– Удачи, – сказал Хорнблауэр.

– Спасибо, сэр, – отвечал Викери.

Он открыто взглянул Хорнблауэру в глаза и добавил:

– Я вам так благодарен, сэр.

– Не благодарите меня, благодарите себя, – резко ответил Хорнблауэр.

Юный Викери благодарит коммодора за то, что тот рискует его жизнью, – и это раздражало неимоверно. Если бы он женился мичманом, у него мог бы быть сын – ровесник Викери.

С наступлением темноты эскадра взяла курс к берегу. Ветер стал чуть более северным, но дул с прежней силой, и, хотя ночь была не такая пасмурная, как вчера, у шлюпок оставались все шансы проскользнуть незамеченными. Ровно в две склянки ночной вахты Хорнблауэр пронаблюдал, как они отходят от кораблей, а как только их очертания растаяли в серой мгле, отвернулся прочь. Теперь предстояло ждать. Он в очередной раз с интересом поймал себя на том, что искренне предпочел бы сам возглавить десант. Много легче рисковать свободой и жизнью во Фришском заливе, чем мучиться неизвестностью на корабле. Хорнблауэр знал свою трусость, знал, что до тошноты страшится увечья, а смерти – лишь ненамного меньше. Тем занятнее обнаружить, что есть вещи, которые он ненавидит еще больше опасности. Когда прошло довольно времени, чтобы шлюпки успели обогнуть бон (или попасть в руки врага), Хорнблауэр спустился в каюту и лег, но мог лишь притворяться спящим, усилием воли не позволяя себе метаться и ворочаться с боку на бок. Большим облегчением было с первыми проблесками зари вновь выйти на полупалубу, искупаться под помпой, а затем выпить кофе на шканцах, поглядывая за правую раковину, где («Несравненная» лежала в дрейфе на левом галсе) были сейчас Пиллау и вход в залив.

Вскоре рассвело настолько, что их стало видно в подзорную трубу. На расстоянии дальнего пушечного выстрела лежал желто-зеленый мыс, на котором стоит Пиллау: двойной шпиль колокольни различался вполне отчетливо. Линию бона поперек прохода можно было угадать по бурунам, в которых иногда мелькало что-то темное – бревна. Темные бугры у кромки воды, надо полагать, батареи, защищающие проход. По другую сторону тянулась полоска Нерунга, желтовато-зеленая цепь дюн, вздымающаяся и опадающая в окуляре подзорной трубы. Однако за проходом глаз не видел ничего, кроме серой воды, испещренной белыми бурунами там, где глубина всего меньше. Противоположный берег залива с корабля было не разглядеть.

– Капитан Буш, – сказал Хорнблауэр, – будьте добры отправить на мачту зоркого офицера с подзорной трубой.

– Есть, сэр.

Молодой лейтенант, чувствуя на себе взгляд коммодора, пулей взлетел по вантам, перегнулся назад, влезая по путенс-вантам, в два счета преодолел брам-ванты. Хорнблауэр знал, что ему самому пришлось бы в таком подъеме отдыхать на грот-марсе, да и зрение у него уже не то, что прежде, – куда хуже, чем у этого лейтенантика. Тот устроился на грот-брам-салинге, поднес к глазу подзорную трубу и начал медленно обводить горизонт. Не в силах больше терпеть, Хорнблауэр схватил рупор:

– Эй, на мачте! Что видите?

– Ничего, сэр! Дымка слишком плотная. Но парусов не видать, сэр.

Может, сейчас весь гарнизон над ним потешается. Может, шлюпки угодили прямо в руки врага, и теперь все на берегу злорадно наблюдают за эскадрой, ждущей шлюпки и моряков, которые уже никогда не вернутся. Хорнблауэр твердо сказал себе, что не даст дурным опасениям взять над собой власть. Он попытался вообразить состояние людей, увидевших с первым светом британскую эскадру на расстоянии чуть больше выстрела от батареи и города. Как гремят барабаны и завывают трубы, как солдат поднимают по тревоге, чтобы обороняться от возможной высадки. Вот что сейчас происходит на самом деле. Ни гарнизон, ни губернатор-француз пока не знают, что в их овчарню забрались волки, что британские шлюпки проникли в залив, не видевший врагов с тех пор, как пять лет назад Данциг пал под французским натиском. Хорнблауэр пытался успокоить себя мыслями о том, как неразбериха усиливается с каждой минутой: вестовые скачут с приказами, на канонерках готовятся отдать концы, каботажные суда спешат под укрытие батарей – если там вообще есть батареи. Он готов был держать пари, что между Эльбингом и Кенигсбергом нет ни одной батареи, ведь до сих пор в них не возникало нужды.

– Эй, на мачте! Видно что-нибудь у берега?

– Нет, сэр… да, сэр! От города отходят канонерки.

Хорнблауэр и сам видел, что из Эльбинга выходит флотилия двухмачтовых суденышек с характерными для Балтики шпринтовыми парусами. Они немного напоминали норфолкские баржи с их единственной высоченной мачтой. У каждого на носу должна стоять тяжелая пушка, скорее всего двадцатичетырехфунтовая. Они бросили якорь на мелководье, создав перед боном дополнительный заслон на случай возможной атаки. Четыре канонерки перегородили проход между боном и Нерунгом. «Заперли конюшню после того, как лошадь свели», – подумал Хорнблауэр и тут же отверг сравнение. Они запирают конюшню, чтобы конокрад не ушел, если, конечно, знают, что вор внутри (впрочем, последнее очень маловероятно). Дымка быстро рассеивалась; небо над головой стало голубым, выглянуло бледное солнце.

– Эй, на палубе! С вашего позволения, сэр, там, в заливе, показался дымок. Больше ничего не вижу, сэр, но дым черный. Может, горит