Александр Дюма - Прусский террор

Не приходится и говорить, что оба штирийца сопровождали ею и остались в прихожей.

Фридрих принял его еще приветливее, чем обычно, с широкой улыбкой на лине, но протянул ему левую руку.

— Ах, вот как! Значит, это правда, о чем я только что прочел в «Kreuz Zeitung»?

— И что же вы прочли, дорогой Карл?

— Прочел, что вы дрались с неким французом и были ранены.

— Тише! Не так громко! Для домашних я не ранен, а просто вывихнул руку.

— Так что же это значит?

— А то, мой дорогой, что баронесса не попросит показать ей руку, если та просто вывихнута, но раненую руку непременно пожелает осмотреть сама. А моя рана, которой вы, дорогой граф, только позавидуете, уверен в этом, заставит баронессу умереть от страха. Часто ли вам приходилось видеть раны в тридцать пять сантиметров длиной? Могу показать вам такую у себя!

— Как! Вы, такой ловкий, вы, владеющий шпагой так, словно сами ее и выдумали?..

— Так вот, да, я нашел себе учителя.

— Француза?

— Француза!

— Вместо того чтобы отправиться на охоту на кабана, которого я собирался потревожить завтра поутру и Таунуее, я с большим удовольствием поохочусь на этого самого француза и принесу вам одну из его лап взамен вашей собственной.

— Ни в коем случае не делайте ничего подобного, дорогой мой, ибо вы только рискуете получить хороший шрам вроде моего; да потом, этот француз стал мне другом, и мне больше хотелось бы, чтобы он стал и вашим другом.

— Никогда! Моим другом? Этот бойкий парень, который раскроил вам кожу на целых… сколько вы говорите? На целых тридцать пять сантиметров?

— Он легко мог меня убить, но не сделал этого. Он мог разрубить меня пополам, а ограничился лишь тем, что порезал. Мы с ним обнялись прямо на поле боя. Вы прочли о других подробностях этого происшествия?

— О каких других подробностях?

— Да относительно двух других дуэлей — с господином Георгом Клейстом и Францем Мюллером.

— Пробежал глазами. Из всех троих я же знал только вас и забеспокоился только по вашему поводу. Мне показалось, что он только слегка попортил челюсть какому-то

господину, пишущему статьи в «Kreuz Zeitung», и чуть не убил в кулачном бою какого-то чудака по имени Франц Мюллер. Он, значит, подбирал себе противников среди поенных, законников и простолюдинов, раз « один день дрался с офицером, журналистом и столяром?

— Не он нас выбирал, это мы имели глупость выбрать его. Мы отправились искать ссоры с ним в Ганновер, где он спокойно пребывал. Похоже, ему становится скучно, когда люди его беспокоят: меня он отправил домой с повязкой на руке, господина Клейста — с синяком под глазом, а Франца Мюллера оставил на поле боя, измолотив его ударами. Это оказалось для него легче всего.

— Значит, этот малый — Геркулес какой-то?

— Меньше всего на свете — вот что самое любопытное. Ростом он на голову ниже вас, дорогой мой, но сложен, видите ли, как у Альфреда де Мюссе — Гасан, которого мать сделала совсем крошечным, чтобы он лучше получился.

— И вы обнялись на поле боя?

— И даже больше того, так как на обратном пути я еще кое-что задумал.

— Что же?

— Это ведь француз, вы знаете?

— Из хорошей семьи?

— Дорогой мой, со времен революции тысяча семьсот восемьдесят девятого года они все из хороших семей. У него большой талант.

— Как у учителя фехтования?

— Нет, нет, нет! Талант художника. Каульбах назвал его надеждой живописи. Он молод.

— Молод!

— Честное слово! Двадцать пять или двадцать шесть лет, не более того. Красив.

— И красив тоже?

— Очарователен. Двенадцать тысяч ливров ренты.

— Фи!

— Не у всех бывает по двести тысяч ливров дохода, как у вас, дорогой мой друг. Двенадцать тысяч ливров дохода и превосходный талант

— это уже составит пятьдесят — шестьдесят тысяч ливров дохода.

— Но по какому поводу вы сделали все эти подсчеты?

— Я возымел желание женить его на Елене. Граф подскочил на стуле:

— Как! Женить его на Елене? Вашей свояченице? Француза?

— Но разве она сама не французских кровей?

— Мадемуазель Елена слишком вас любит, уверен в лом, чтобы выйти замуж за человека, приведшею вас в то состояние, в котором вы пребываете. Надеюсь, ома отказала?

— Да, клянусь! Граф перевел дух.

— Но какого черта вам пришла и голову мысль выдавать за него замуж вашу сестру?!

— Она только моя свояченица.

— Не важно, повторяю: что за мысль выдавать свояченицу замуж вот так, за первою встречного, попавшегося вам на дороге?

— Уверяю вас, что лот малый не первый встречный, я…

— Неважно, она ведь отказала, так? Это самое главное.

— Я еще надеюсь с ней поговорить.

— Да вы с ума сошли!

— В конце концов, что у нее за причина отказывать? Спрашиваю об этом у вас.

Граф Карл покраснел до корней волос.

— Если только она не любит кого-нибудь другого! — прибавил Фридрих.

— Вы не допускаете возможности такого предположения?

— Да нет, но, в конце концов, если она любит кого-нибудь, пусть скажет…

— Послушайте, дорогой Фридрих, со своей стороны, я не могу утверждать, что она кого-то любит, но зато могу с уверенностью сказать вам, что кто-то любит ее.

— Тогда уже полдела сделано. А этот кто-то стоит моего француза?

— Ах! Дорогой Фридрих, вы так настроены в пользу вашего француза, что я даже не осмеливаюсь сказать вам «да»!

— Скорее говорите! Вы же видите, что могло случиться, если бы я привез сюда моего француза и связал бы себя обещанием по отношению к нему.

— Хорошо, в конце концов, вы же не выставите меня за это за дверь. Ну хорошо, этот кто-то — я сам!

— Вы всегда скромны, искренни и преданны, дорогой Карл, но…

— Но?.. Не допускаю никаких «но».

— Это не страшное «но», вы увидите. Но вы ведь слишком важный вельможа, дорогой мой Карл, для моей сестренки Елены!

— Я последний в семье, и никто не будет напоминать мне об этом.

— Вы слишком богаты для девушки с приданым в двести тысяч франков!

— Я никому не обязан давать отчет в моих собственных средствах.

— Полому я высказал пи соображения прямо нам.

— И вы находите их очень серьезными?

— Признаюсь, что соображения против будут еще более серьезными.

— Остается узнать, любит меня Елена или не любит.

— Это такое обстоятельство, по поводу которого сведения вы можете получить сей же миг.

— Как это?

— Я пошлю за ней: чем раньше объяснишься, тем лучше.

— Фридрих!

Граф побледнел так же, как минутой раньше он покраснел.

Затем дрожащим голосом он сказал:

— Не сейчас, во имя Неба! Попозже…

— Мой дорогой Карл…

— Фридрих!