Рихард Дюбель - Кодекс Люцифера

Можно было знать это и все равно находиться под впечатлением; можно было, когда удавалось попасть из второго внутреннего двора в третий, узнать, что могучий купол собора Святого Витта на самом деле представляет собой стройку, начатую многими гениальными людьми и ни одним из них пока не законченную. Можно было закрыть глаза и в окружении вздымающихся ввысь памятников самоуверенности и крупных форматов в архитектуре ощутить себя таким крошечным и одновременно укрывшимся в надежном месте. И если у кого-то хватило могущества, чтобы распорядиться о постройке подобных зданий, у него должно было хватить могущества и на то, чтобы приблизить христианство и себя самого к вечному блаженству.

Отец Ксавье, имевший приблизительное представление о могуществе императорской власти и намерениях ее нынешнего обладателя, ничего подобного не испытывал. Он размеренной походкой приблизился ко входу в королевский дворец, сделал изумленный вид, когда стражи задержали его, выдал им свою ложь о докторах Майере и Руланде и после непродолжительных колебаний был допущен внутрь. Склонность кайзера к причудам, превратившая Градчаны в запечатанную крепость, была одновременно ее слабым местом.

Отец Ксавье пришел в Градчаны, не имея конкретного плана действий, если не считать планом то, что в свой первый день во дворце доминиканец не надеялся ничего достичь. Даже внутри такого чудовища, как Градчаны, болтливые языки не шептали секреты в первое попавшееся ухо; даже среди тысячи угодливых душонок, шатавшихся по залам, нужно было сначала найти те, которым можно было задать правильные и с виду совершенно безобидные вопросы. Возможно, он сначала и вправду поищет этих двух людей, чьи имена послужили ему в качестве пароля, и вступит с ними в дискуссию. Через пару дней стражи начнут узнавать его в лицо и будут пропускать внутрь, не задавая лишних вопросов; еще через пару дней они опять частично забудут его, и, если натолкнутся на него в каком-нибудь архиве или библиотеке, его присутствие там не покажется им незаконным, и им никогда не придет в голову, что вежливо кивнувший им человек – шпион, которого они застали за работой.

Размышляя подобным образом, отец Ксавье обогнул узкую лестницу, ведущую вниз, к стенам замка, бывшую достаточно разрушенной и темной, чтобы вести к жилью прислуги. Слуги сновали повсюду, и его одеяние монаха-доминиканца должно было по меньшей мере произвести на них впечатление. Среди них он и станет искать своих первых союзников – так он поступал в Вене, чтобы получать информацию даже о тех грехах своего исповедующегося, о которых тот умолчал. Будучи эрцгерцогом, Рудольф выказывал склонность к не соответствующим его положению телам; ни одна служанка независимо от возраста не могла считать себя в безопасности. Отец Ксавье позволил себе презрительно улыбнуться в темноте и одиночестве длинной извивающейся лестницы. Его губы все еще кривились, когда он, находясь на высоте маленького, похожего на бойницу окна, врезался в очень толстого человека, шедшего ему навстречу.

В результате столкновения отца Ксавье окутало облако запахов пота, рыбы, жаркого и скользкого, липкого прикосновения слишком богатой парчовой вышивки к глыбе шелка. Он замер, в то время как толстяк испуганно шагнул назад и дал тем самым отцу Ксавье возможность дышать.

Человек был братом-близнецом Левиафана – крупнее отца Ксавье, распухший от тугих складок жира бык с лихорадочным румянцем на толстых щеках и бочкообразным пузом. Рот у него был открыт от напряжения и растерянности, так что были видны зубы, которые монах-доминиканец, чьи челюсти были в идеальном порядке, предпочел бы не видеть. Над верхней губой висел длинный крючковатый нос, по форме похожий на нижнюю губу, влажно поблескивавшую в зарослях окладистой бороды. На безобразном лице разливалась безупречная синева, обрамленная длинными ресницами и прекрасно освещенная светом из окна. Глаза подергивались, как у еретика, чьи выкрученные руки безвольно свисали вдоль туловища, а из горла вырывались стоны и проклятия в адрес лживого протестантского учения, но взгляд выдавал их обладателя с головой. Отец Ксавье уставился в голубые глаза этого человека и с ужасом, вспыхнувшим и отразившимся в них, узнал постоянное чувство вины, неисчезающий страх и вечно нечистую совесть. Глаза остались такими, какими отец Ксавье их запомнил, лицо превратилось в неузнаваемую гримасу чудовищной распущенности. Алхимик произвел трансмутацию самого себя, и, как всегда, к сожалению, дерьма стало больше, а золото так и не появилось.

Отец Ксавье опустил голову, но было уже слишком поздно. Как он вообще мог подумать, что смешная бородка хоть на секунду отсрочит его разоблачение? Кайзер Рудольф увидел его сердцем, а не глазами, точно так же, как заяц видит не треугольную острую морду лисы, а два ряда острых зубов. Сердце отца Ксавье застучало так быстро, что на секунду у него перехватило дыхание. В мозгу было совершенно пусто. Что же ему делать? Нищий предостерегал его, собственные воспоминания предостерегали его: кайзер Рудольф – любитель служанок. Так с чего бы это ему отказываться от своих привычек здесь, в своем собственном государстве?

Рудольф фон Габсбург что-то хрюкнул. Плотные щеки его превратились в тестообразные вялые мешки. Из-под нижней губы выползла струйка слюны и поползла вниз, запутываясь в бороде. И тут неожиданно отца Ксавье отшвырнуло в сторону и придавило к стене лестничной клетки: чудовище с ревом пронеслось мимо него на лестницу – и он снова оказался один. Верхние ступени лестницы сотрясались от грохота и дикого рева, с которым удирал кайзер Священной Римской империи. К оставшемуся запаху немытого тела и быстрого совокупления в раскаленной кухне примешивался смрад страха и слабого мочевого пузыря.

Отец Ксавье оттолкнулся от стены, к которой его отшвырнул убегающий со всех ног кайзер, поднял руку и поднес ее к глазам. Она дрожала. Монах смотрел на нее, пока дрожь не утихла, затем начал успокаивать дыхание, пока не перестал дрожать. Наконец, какое-то время он просто стоял не шевелясь. Вой кайзера Рудольфа затихал в глубинах королевского дворца, как и звук торопливых ног, уносивших его прочь.

Отец Ксавье сжал руку в кулак и ударил им по стене лестничной клетки. Один раз, потом еще… Во время третьего удара хрустнули кости, а после четвертого на стене остались четыре красных звездообразных расплывчатых пятна. Монах-доминиканец разжал кулак, посмотрел на следы крови на стене и ощутил боль от ударов, прекратившую испуганный визг мыслей в его голове. Он медленно поднял руку и слизнул кровь с тыльной стороны ладони. Затем развернулся и пошел вверх по лестнице, вслед за своим бывшим исповедующимся.