Александр Дюма - Ущелье дьявола

Смесь, которую он поставил на огонь, кипела. Пока она варилась, он взял кусок хлеба и стакан воды и стал есть и пить.

Закусив, он достал пузырек, налил туда микстуру и положил его в карман.

Он посмотрел на часы.

Было три четверти пятого.

— В моем распоряжении еще три часа, — сказал он. Он взял книгу и погрузился в чтение, иногда прерываясь, чтобы сделать заметки.

Время летело, а он ни на минуту не переставал читать и записывать.

Наконец он прервал свое занятие.

— Теперь, — сказал он, — кажется, пора. И опять он вынул часы.

— Половина восьмого. Хорошо.

Он встал, вышел через конюшню и поднялся по отлогому проходу без факела, не ощупывая стен, и так уверенно, как будто бы он шел днем по большой дороге.

Потом он остановился и начал прислушиваться. Убедившись, что все кругом тихо, он отодвинул особенным образом кусок скалы, прикрепленный на петлях, который отошел в сторону, открыв проход. Самуил вышел. Он очутился позади хижины Гретхен, на том самом месте, где так удивились его появлению утром Гретхен и Христина.

Наступила ночь. Гретхен еще не загнала коз.

Он вынул из кармана ключ, открыл дверь и вошел.

Там, в сундуке, лежал кусок хлеба — ужин Гретхен. Самуил взял хлеб, капнул на него три капли из пузырька, который он принес с собой, и положил хлеб на прежнее место.

— Для первого раза, в виде подготовки, достаточно и такой дозы, — прошептал он. — Завтра я приду в это же самое время и удвою порцию.

После этого он вышел и запер за собой дверь.

Но прежде чем снова спуститься в свое подземелье, он обернулся и остановился.

Налево от него стояла хижина Гретхен, направо — замок, слабо обрисовывавшийся в вечернем сумраке. Только окна комнат Христины ярко светились на темном фасаде здания.

— Да! — воскликнул он. — Обе вы находитесь под действием моих чар, и теперь вы в моих руках! Я ворвусь в вашу жизнь, когда мне будет угодно, так же, как теперь вхожу в ваши комнаты. Я настоящий хозяин и этого замка, и этой скалы. Я хочу быть господином и обитательниц замка: и черноволосой Гретхен, суровой и дикой, как ее зеленый лес, и белокурой Христины, нежной и великолепной, как ее высеченный из камня дворец.

Я хочу! Теперь я даже сам не могу отступить! Моя воля стала для меня законом, а для вас неизбежностью. Вы сами виноваты! Зачем до сих пор вы своей мнимой добродетелью старались уязвить и даже как бы поработили мою так называемую порядочность? Зачем ваша ложная слабость презирала, оскорбляла и унижала то, что я называл своей силой, покарай меня бог! И все это длится более года! Возможно ли, чтобы я уступил в этой страшной борьбе между вашей гордостью и моей? Я никого на свете не боюсь, кроме самого себя, могу ли я, из-за каких-то двух подростков, отречься от лучшего чувства: самоуважения?!

Кроме того, ваше поражение необходимо для самой борьбы, в которой я нахожусь, подобно Иакову, с Духом Божьим. Надо, чтобы я сам себе доказал ту истину, что человек господствует над добром и злом, и имеет такую же власть, как само Провидение, и даже наперекор ему, может довести до грехопадения чистейшие души и сокрушить самую твердую силу.

Наконец, разгадка неограниченной власти кроется, быть может, в той самой любви, которую я требую от вас. Оригинальный, гордый ловелас усыпляет ту, которую желает покорить себе. Но я не усыплю тебя, я пробужу тебя к жизни, Гретхен! Сладострастный загадочный маркиз де-Сад преследует идеал предвечного разума в терзании ограниченной материи. Скорбь твоя поможет мне овладеть и телом, и духом твоим, Христина! И увидим тогда, оправдает ли себя алхимия при настойчивом моем желании сделать кое-что!

Да что же это, на самом деле? Я, кажется, стараюсь найти объяснение и причины моим поступкам? Тьфу, пропасть! Я сам себя не узнаю! Черт возьми! Да просто причина тому кроется в моем характере и в непременном желании, quia nominor leo… А! Вот и Гретхен возвращается домой.

Грегхен действительно шла при слабом мерцании звезд и гнала своих коз, она казалась задумчивой, рассеянной, голова ее совсем поникла.

— Эта уже думает обо мне! — сказал про себя Самуил. В то же самое время балконная дверь в замке открылась, и пронзительный взгляд Самуила различил Христину, которая вышла на балкон, облокотилась на перила и подняла свои прекрасные голубые глаза к синему небу.

— А та, вероятно, все думает о боге, — продолжал Самуил, кусая губы. — О! Раньше, чем эти звезды засветят снова, я заставлю ее думать обо мне, думать о человеке, который в одни сутки сумеет переместить население целого города и убить душу.

И он исчез в скале.

Глава тридцать восьмая Сердечные и денежные напасти Трихтера

На следующий день, в десять часов утра, Самуил вошел в гейдельбергскую гостиницу Ворона и осведомился, дома ли Трихтер.

После утвердительного ответа слуги, к которому он обратился с вопросом, он поднялся в комнату своего любимого фукса.

Трихтер выказал большую радость и непомерную гордость по поводу прихода его сеньора. Он даже выронил из рук огромнейшую трубку, которую курил.

Прошел год со времени нашей с ним встречи, за это время приятель Трихтер успел значительно разрумяниться. Его физиономия как будто постаралась сохранить благородный оттенок кожи, получившийся от поглощенного им вина в памятный день дуэли. Его щеки и лоб изображали сплошную маску. Что же касается носа его, то он представлял такое прихотливое сочетание всех цветов радуги, которое можно найти только в описании бессмертным Шекспиром носа его Бардольфа. Подобно этому последнему носу, нос Трихтера светился, как рубин, и, по всей вероятности, позволял своему господину ночью экономить на свечах.

— Мой сеньор пришел ко мне! — вскричал Трихтер. — О! Позволь мне, ради бога, сходить за Фрессванстом!

— А зачем? — удивился Самуил.

— Чтобы поделиться с ним честью, которую оказывает мне твое посещение.

— Невозможно! У меня есть к тебе серьезное дело.

— Тем более! Фрессванст мой закадычный друг-собутыльник, поверенный моих самых задушевных тайн, и я ничего не делаю без его участия.

— Говорят же тебе — нельзя! Мне надо, чтобы мы были одни. Подай мне трубку, станем курить и разговаривать.

— Выбирай любую.

И он указал на огромный ряд трубок висевших вдоль стены в порядке размеров.

Самуил выбрал самую большую, набил ее и закурил. Во время этой процедуры он спросил Трихтера:

— Скажи, пожалуйста, с каких пор у тебя явилась такая привязанность к Фрессвансту?

Со времени нашей дуэли, — отвечал Трихтер. — Я люблю его, как побежденного врага. Он олицетворение моей победы, которая постоянно сопутствует мне, с которой я всюду являюсь рука об руку. К тому же, он, правду сказать, добродушнейшее существо на всем земном шаре. Он вовсе не завидует моим преимуществам перед ним, скорее он злится на Дормагена. Он прямо презирает его из-за того, что Дормаген не дал ему выпить тогда две капли предлагаемого тобою средства. Он говорит, что ты спас мою честь, а Дормаген спас ему только жизнь. Он этого никогда ему не простит. Тебя же он глубоко уважает. Он даже завидует тому, что я твой фукс. Он не пожелал после всего этого оставаться фуксом Дормагена. И так как не мог уже сделаться твоим фуксом, то подружился со мной, и мы стали неразлучными. Теперь мы с ним сделались фуксами-собутыльниками. Мы ведем самый восхитительный образ жизни. Мы проводим целые дни напролет, выражая свое взаимное расположение забавными вызовами друг друга на винные поединки. Кстати, это нам служит и упражнением на случай дуэли.