Шелковый Путь - Колин Фалконер

своем воображении. Этот человек был так отчужден от своей собственной природы и так раздираем в своей душе, что ей казалось невозможным, что он когда-либо обретет покой. Как могла женщина полюбить такого мужчину, даже если бы это было дозволено?

Когда он подошел ближе, она увидела, что он что-то держит под плащом.

— Ты хотела увидеть одну из наших книг, — сказал он.

— Твою святую книгу? Она у тебя с собой?

Он достал из-под плаща Псалтирь. У нее был толстый черный переплет из тисненой кожи с золотыми письменами. Он раскрыл ее перед ней.

— Она написана на языке, который называется латынь. Эти стихи — песни во славу Божью.

Она видела подобные сокровища и раньше; у ее отца было несколько иллюминированных Коранов магометан. Это была редкая драгоценность, ибо в степи их осталось немного. Говорили, что Чингисхан, зажегши ими костер у стен Бухары, превратил ночь в день.

Псалтирь была покрыта дорожной пылью, но в остальном не повреждена. Она наугад открыла ее и провела пальцем по страницам. Некоторые буквы были подсвечены киноварью и королевской лазурью, каллиграфия была очень точной, похожей на куфическое письмо на мечетях в Самарканде, но без его плавной текучести. Там были прекрасные картины, чудесно исполненные, которые напомнили ей пещерные росписи в пустыне, хотя в этих изображениях не было той же энергии или радости.

— Ты отдашь это Великому хану? — спросила она.

— Уильям надеется открыть ему тайны нашей веры.

— Он даже тебе их открыть не может.

Она пролистала страницы священной книги, которую он ей дал, а затем вернула ее.

— Спасибо. Теперь мы оба показали друг другу свои пещеры.

— Я бы показал тебе гораздо больше, если бы мог. В моих землях есть много такого, чему бы ты подивилась.

— Я дивлюсь степям, горам и рекам. Ко всему остальному я лишь любопытна.

— И все же… — начал он, но не смог закончить. Их разговор прервал шум из верблюжьих загонов. Уильям повалил Одноглазого на землю и схватил его за горло. Одноглазый, шаря в поисках ножа, осыпал его проклятиями на тюркском. Жоссеран поспешил к ним.

— Уильям? Что случилось?

— Этот вор украл мою Псалтирь!

— Никто ее не крал, — сказал Жоссеран. Он поднял книгу псалмов.

Уильям в замешательстве уставился на него. Он скатился с погонщика верблюдов, который поднялся на ноги, отряхнул свой халат и для верности плюнул Уильяму в лицо, прежде чем зашагать прочь.

Уильям посмотрел через плечо Жоссерана на Хутулун.

— Ты позволил ведьме ее осквернить?

— Она ее не оскверняла. Она хотела лучше понять тайны нашей веры. Кто знает? Может, ты обретешь в ней новообращенную.

Уильям выхватил книгу из его рук.

— Я скорее окрещу Дьявола! — Он погрозил ему костлявым пальцем. — Ты зашел слишком далеко! — Уильям бросил на Хутулун взгляд, полный чистой ненависти, и зашагал прочь.

Одноглазый проводил его взглядом.

— Чтоб у тебя в ушах выросли чирьи размером с арбуз, — крикнул он ему вслед, — и чтоб твой стебель превратился в курицу и клевал твои яйца по зернышку за раз!

Жоссеран повернулся к Хутулун.

— Кажется, я его сильно обидел. Он думает, ты осквернила его святую книгу.

— Не Псалтирь его оскорбляет, — ответила она. — Твой шаман очень боится женщин. Я вижу его слабость, и он это знает.

— Он не боится женщин. Он их просто презирает. — Он улыбнулся. — Это разные вещи.

— Ты и вправду так думаешь? — сказала она, грустно улыбнулась и отвернулась.

«О, но ты ошибаешься, — подумала Хутулун, уходя. — Твой святой человек боится меня, как и всех женщин». Она почувствовала трещину в душе священника в ту первую ночь в юрте Тэкудэя, и хотя она не видела, как это произойдет, она знала, что однажды его слабость расколется по этой трещине и сломает его.

***

LVIII

Озеро образовывало идеальный полумесяц между дюнами, гладкая черная вода была окружена осокой и тростником. Жирная желтая луна висела над руинами храма на берегу. Жоссеран различил слабый огонек масляной лампы, почувствовал запах ладана, курившегося в горшках у алтаря.

Хутулун стояла у кромки озера, ветер развевал шелковый шарф у ее лица.

— Слышишь, Жосс-ран?

Он склонил голову, прислушиваясь.

Это был звук всадников, грохот конских копыт по песку. Его рука инстинктивно легла на меч.

— Не тревожься. Это всего лишь Поющие пески.

— Они повсюду вокруг нас! — крикнул он.

— Там ничего нет. Лишь призраки. Духи пустыни.

Он вложил меч в ножны, снова прислушался. Она была права. Звук исчез.

— Поющие пески? — повторил он.

— Некоторые говорят, это просто звук ветра, гуляющего по песку. Но уйгуры верят, что здесь есть города, давно погребенные под наступающей пустыней. Они говорят, что звуки, которые ты слышишь, — это души мертвых, взывающие из-под дюн.

Он содрогнулся и прижал руку к кресту на шее.

— Духи одиноки, — сказала Хутулун. — Они ищут новые души, чтобы те присоединились к ним.

— Присоединились?

— Они охотятся на караваны, что пересекают пустыню. Путник отстает от своего отряда, слышит стук копыт и бросается через дюны в их сторону, пытаясь догнать. Но чем быстрее он спешит, тем дальше кажутся звуки, заманивая его все глубже в дикую пустошь. К тому времени, как он понимает, что это всего лишь духи песков, он уже безнадежно заблудился, и пустыня забирает его.

Ветер рябью пробежал по поверхности воды.

Жоссеран снова услышал его — на этот раз барабанный бой был так близко, что ему показалось, будто на гребне ближайшей дюны вот-вот появится войско. Но затем звук внезапно растворился в ветре.

— За это путешествие я видел и слышал такое, во что никто никогда не поверит, когда я вернусь.

— Впереди еще много чудес, Жосс-ран.

— Нам еще далеко ехать?

— Теперь уже недолго. Не успеет взойти полная луна, как ты узришь лик Хана ханов.

— Это все время, что осталось?

— Разве это путешествие для тебя недостаточно долгое? Горы были недостаточно высоки, эта пустыня слишком мала?

Он не ответил ей.

— В Кумуле мы обменяем верблюдов на лошадей и поедем на север, к Каракоруму. Ты присягнешь на верность Великому хану, а затем вернешься в Христианию.

— Я здесь не для того, чтобы присягать на верность вашему хану.

— Нет, но ты