Поль Феваль - Королева-Малютка

И он бегом спустился по лестнице.

Жюстен еще на несколько минут задержался в пустой комнате, а затем тоже вышел, сам не зная, куда идет.

Медленно двинулся он по набережной. Он не искал Лили – к чему? Сердце ему грызла свирепая тоска. Это были муки совести, такие сильные, что они не щадили даже его мать.

– Лили ждала меня две недели! – говорил он себе в сотый раз, ибо в великой горести человеку свойственно без конца повторять одно и то же. – Она звала меня, когда бодрствовала и когда спала… Она надеялась на меня, а я не приехал, и она устала… Да и откуда было ей знать, как сильно я ее люблю, если и сам я этого не знал!

Это было правдой. Вчера он этого не знал. Он жил, печальный, но безмятежный, в замке Монсо, укрывшись, если можно так выразиться, за материнской решимостью.

Эта авантюрная страсть, эта любовь юного безумца, прежде весьма спокойная по причине легкой победы, долго таилась и как бы тлела в дни разлуки. Никаких бурных излияний не происходило, поскольку Жюстен, во-первых, принадлежал к типу людей, быстро впадающих в спячку, а во-вторых, в нем сохранялась уверенность, что для обретения утраченного счастья ему достаточно сделать всего один шаг навстречу Лили.

Как же их много – тех, кто подобно нашему красавцу-Жюстену, лишь в самую последнюю минуту начинают прислушиваться к голосу своей обленившейся совести.

И вот эта последняя минута наступает. И те, о ком я говорю, либо просыпаются, словно раненые львы, либо трусливо цепенеют на унылом ложе бездействия.

Жюстен остановился только один раз – в тот момент, когда едва не проклял мать.

Он чувствовал, как любовь нарастает в нем, подобно лихорадке.

В жилище Глорьетты он вернулся первым. Примерно через час надежда вернулась к нему, и он сказал себе:

– Наверное, она уже там. Я подойду к ней, встану на колени и буду горячо молить о прощении. Я отдам ей жизнь, всю свою жизнь…

И он побежал назад по пустынной набережной.

А Медор бегал по городу уже давно. У него не было никакого плана или конкретной цели – он бегал для того, чтобы бежать.

На бегу к нему часто возвращалась злоба к «человеку из замка», но едва он вспоминал заплаканные глаза Жюстена, как смягчался, ощущая даже нечто вроде жалости.

Он проделал изрядный путь. И сколько раз ему чудилось (как если бы он заразился безумием несчастной Глорьетты), что в отсветах далеких фонарей мелькнула неясная тень платья – или же он видел чью-то бесформенную фигуру, лежащую на земле, но когда окликал ее, она тут же исчезала.

Долго бродил он вокруг Морга – зловещего зала ожидания, который приводит нас в ужас, одновременно притягивая к себе колдовской силой.

Сколько несчастных в этом огромном Париже смотрят на Морг с содроганием, подобно тому, как ощущал смертный холод великий король Людовик XIV, завидев на горизонте белую башню, возвышавшуюся над надгробиями аббатства Сен-Дени!

На рассвете Медор, вернувшись, обнаружил Жюстена одного, стоявшего на коленях возле колыбели.

От усталости он заснул прямо здесь, держа в руках фотографию и склонив голову на подушку Королевы-Малютки.

Медор сел и стал ожидать часа, когда будет возможно повидаться с полицейским комиссаром. Жюстен проснулся. Они не стали разговаривать друг с другом, однако перед уходом Медор сказал:

– Придется поискать жилье, тут вам нельзя оставаться.

Об историях двухнедельной давности обычно никто не помнит как в полицейском участке, так и в любом другом месте, но здесь было одно обстоятельство, постоянно освежавшее память комиссара и его инспекторов. Господин герцог де Шав следил за расследованием этого дела даже ревностнее, нежели Лили и ее полномочный представитель Медор. Он пожертвовал на это много денег и обещал – причем не только местному участку, но и центральному управлению – дать еще больше. Словом, хотя поиски оказались безуспешными, он сделал все возможное, дабы они принесли лучший результат.

После неудачной облавы на ярмарке Полицейское управление предприняло усиленные разыскания как в Париже, так и вне его. Из числа подозреваемых были исключены только бродячие актеры, ибо они покинули Тронную площадь до похищения маленькой Жюстины. (Как мы помним, в число трупп, выступавших на ярмарке, входил Французский Гидравлический театр под управлением мадам Канады.)

Господин герцог де Шав был особой весьма влиятельной и респектабельной во многих отношениях, хотя и не был допущен в высший свет из-за своих несколько эксцентрических привычек. Префектура, поручив возглавить розыски очень способному инспектору, предоставила в его распоряжение агентов Риу и Пикара, занимавшихся этим делом с самого начала. Придраться было вроде бы не к чему, однако маленькую Жюстину так и не удалось найти.

Независимо от того, ложными или истинными были сведения, сообщенные господином герцогом Глорьетте, – об отплытии в Америку некой труппы бродячих актеров, среди которых видели и Жюстину, – получены они были не в префектуре или в полицейском участке. Медор на сей раз желал увидеться с комиссаром не для того, чтобы узнать новости о Королеве-Малютке; не собирался он извещать и об исчезновении Лили – инстинкт подсказывал ему, что это бесполезно. Он поставил перед собой гораздо более легкую цель – ему просто нужно было узнать адрес господина герцога де Шав.

Ибо для бедного малого герцог де Шав и незнакомец, увезший Лили в красивой карете с гербами, были одним и тем же лицом.

Как мы знаем, он в этом не ошибался.

Получив адрес, он немедля направился во дворец господина герцога.

Здесь он узнал, что господин герцог со всеми домочадцами накануне вечером отбыл из Парижа, дабы вернуться в Бразилию.

Медор робко осведомился о молодой женщине, попытавшись обрисовать ее внешность. Ему ответили, что герцог женат на очень красивой герцогине, и выставили его за дверь.

Эта последняя деталь ввергла душу бедного Медора в смятение и неуверенность. Иначе он предложил бы Жюстену поехать в Америку.

Домой он пришел, понурив голову. Вчерашнее событие предстало перед ним в виде неразрешимой загадки.

Прошло несколько дней. Медор ничего не сказал Жюстену, который, поселившись по соседству, каждый день приходил, чтобы часами сидеть у колыбели. Они вообще ни о чем не говорили, исчерпав все темы для беседы.

Впрочем, однажды Жюстен нарушил молчание, рассказав о своей встрече с Лили и об их юной любви, – возможно, он был не вполне точен, ибо находился теперь во власти благоговейных воспоминаний, окрашенных вспыхнувшей в нем страстью.

Когда он дошел до приезда своей матери в трауре, обожаемой матери, которая сказала ему: «У меня нет никого, кроме тебя, сжалься надо мной», Медор ощутил такое смятение, какого не испытывал никогда в жизни.