Пол Андерсон - Королева викингов

— Мне необходимо подумать, и, возможно, я смогу увидеть вещий сон, — сказала она. — Если вы вдруг что-нибудь увидите или услышите, то все равно не заходите в дом. — Она прищурилась. — И еще: для вас же будет лучше, если вы не станете болтать об этом.

Когда спустился вечер, королева закрыла ставни на всех окнах и заперла дверь на засов. Погода изменилась: вызывающе посвистывал ветер, шелестел дождь. Язычки пламени в лампах вздрагивали, поднимавшиеся от них струйки дыма метались по комнате. Сумрак на глазах сгущался, и из углов полезли тени, уродливые, как тролли. Гуннхильд отперла сундук. Из-под драгоценных шелков она вынула то, что ей было нужно, и отнесла это в спальню. Дверь спальни она тоже заперла.

Пока сушеные грибы из тех, к которым большинство народа старалось даже не прикасаться, размокали в миске с водой, она разложила по местам все остальное, что ей было необходимо, и сбросила с себя одежду. Холодная сырость тут же покрыла поцелуями ее кожу. Гуннхильд распустила свои уложенные узлом волосы; волнистые локоны рассыпались по плечам и спине. Все ее одеяние теперь состояло из ожерелья из орлиных перьев, волчьих зубов и когтей дикой кошки. Чтобы собрать все это, потребовались годы, деньги и великая осторожность. Главным образом, она добывала амулеты у охотников, которые были достаточно бедны, чтобы за деньги искать то, что ей было нужно, и достаточно запуганы, чтобы крепко держать язык за зубами. А плела и вырезала все она своими собственными руками.

Вплоть до этого самого момента Гуннхильд не знала точно, хочет ли осуществить свое намерение. Она просто поклялась себе: все, что ей пришлось перенести в Финнмёрке, не пропадет впустую, и она никогда впредь не будет столь же беспомощной, как в тот день в хижине Сейи. Но она все же не знала, какую пользу это может принести. Все это было еще не испытано ею — лишь мысли, мечты, чувства. Но у нее должно получиться; она была уверена в этом. Если же она ошибалась, то ее ждала смерть или даже нечто худшее, чем смерть.

Она даже оскалила зубы от страха. Ради Эйрика и их совместной крови она снова и снова вынашивала детей, как он ходил в бой. А этой ночью она вступила на путь, который мог оказаться для нее дорогой в ад. Но без помощи Гуннхильд Эйрик мог бы угодить в ловушку. А ее сыновья были малы, и им все еще был необходим отец.

Никогда, никогда она не покинет ни их, ни его.

Грохот бубна мог бы выдать ее. Она разжевала и проглотила грибы и начала, негромко хлопая в ладоши, плясать вокруг лампы, установленной на трехногий табурет — ее пророческий треножник, — не отрывая взгляда от пламени. Когда ритм захватил все ее существо, крошечный огонек начал увеличиваться, превращаясь в ворота, сквозь которые ей стало понемногу открываться то, что всегда было скрыто от зрения. Почувствовав, что подошел нужный миг, она прекратила пляску, взяла в кулаки две кости из голени оленя, покрытые резными рунами, и встала коленями на веревку со множеством узлов. Покачиваясь на коленях, не отводя глаз от пламени, она размахивала костями, которые держала в руках.

Дождь все усиливался. Его грохот заполнил собой череп Гуннхильд. Ветер громко завывал. Она начала подниматься на крыльях боли и мятущейся бури. Но она не должна была расставаться со своим телом. Не до конца.

— Рёгнвальд Снаэфридарсон, — вплела она новые слова в свою песню, — я вижу тебя, я слышу тебя, я ночной ветер, я молодой месяц, я тень, которая неотступно следует за тобой. Ты не знаешь меня, ты не ведаешь, кто я есть, а я твоя смерть, Рёгнвальд Снаэфридарсон. Я ищу тебя, я ищу тебя, я ищу тебя…

Пламя перед ней раздалось в стороны. Половина Гуннхильд влетела в разверзшуюся брешь, устремилась ввысь и помчалась к северу. Половина ее осталась в комнате петь заклинания. Плоть до головокружения раскачивалась в комнате, а душа, словно острый нож, разрезала воздух — и каждая половина была неразрывно связана с другой.

Под ней проплывали грязно-белые облака, над ней сверкали звезды. Месяц давно уже зашел, но это был первый молодой месяц после ночи летнего солнцестояния, когда повсюду горели огромные костры, и земля помнила луну. Прямо перед Гуннхильд находилась Колесница Тора, испокон веков катающаяся вокруг Северной Звезды, о которой некоторые говорили, что это тот самый глаз, который Один отдал в обмен на мудрость. Луна принадлежала старшим Силам, земле и морю, оплодотворяющим и вынашивающим, колдунам и ведьмам. Норвежцы приносили жертвы богам, питая надежду заслужить тем самым их благосклонность. Шаманы искали единения с миром в надежде на то, что он будет исполнять их волю. Эйрик обращался к Одину, который по своему разумению даровал победу или смерть. Этой ночью Гуннхильд обратилась к себе самой.

Дождь остался позади. Она неслась над землей, покрытой горами, которые становились все выше и круче. Селения, хутора и теснившиеся к ним поля лежали темными пятнами среди окружавших их диких пустошей. И лишь несколько красных звезд неярко светились возле самого окоема. Гуннхильд начала снижаться, приближаясь к этому месту. Возле ручья, который журчал по камням и мерцал тусклым серебром, припало к земле несколько домов. Она знала, что Рёгнвальд находится здесь. Внутри допоздна засиделись люди. Она проникла сквозь крышу и повисла в клубах дыма ниже стропил.

Огонь (рабы, которые поддерживали его, вели себя немыслимо подобострастно и униженно) протянулся через весь зал. Пламя в длинном очаге металось и потрескивало, озаряя неровным светом сидевших на скамьях мужчин. Лишь немногие из них походили на воинов. Среди них были скрюченные старцы, седые пожилые люди, было несколько людей молодых с виду, но со старческими глазами. Все были хорошо, хотя и просто одеты. Колдуны редко хвастаются своим богатством. А сегодня они явно собрались сюда со всей округи.

На высоком месте сидел рослый человек с изможденным лицом; даже сквозь темную бороду было видно, что подбородок у него разделен надвое глубокой бороздой.

— Это будет означать больше чем просто отпор врагу. Поймите это. Мы не можем начать восстания против конунга Харальда — пока еще не можем, — но мы можем сделать Упланд цитаделью против него. — Рёгнвальд усмехнулся. — Может быть, он заболеет и умрет или каким-то другим способом закончит свою жизнь, которая и так уже слишком затянулась.

— Сначала мы должны отвести угрозу, — сказал другой.

Рёгнвальд резко кивнул:

— А разве я не разобрался с этим раньше вас всех? Мертвая женщина предупредила меня…

Гуннхильд, находившаяся во плоти в королевской спальне, содрогнулась. Возможно, Рёгнвальд говорил правду. Возможно, эта женщина была даже его матерью, которую он потревожил в могиле. Однако он сделал это и получил предупреждение о том, что отец отрекся от него и намерен его низложить. Поэтому он и послал за малыми колдунами. Какими бы жалкими и слабыми они ни были — несомненно, ни один из них не обладал такими знаниями, как их повелитель, — вместе они могли причинить такой вред, что не опишешь в словах. А отряд Эйрика должен быть уже на подходе. Он ведь говорил перед выездом, что им потребуется не больше четырех дней.