Пьер Понсон дю Террайль - Король-сердцеед

Полицейский, арестовавший Гаскариля, отвел его прямо к главному судье. А у того расправа была коротка.

— Вчера арестован мессир Рене, обвиненный в убийстве горожанина Лорьо на Медвежьей улице, — сказал судья Гаскарилю. — Надо полагать, что мессир будет присужден к колесованию. Если это так и случится, то ты будешь повешен в день его казни; это для тебя большая честь!

Гаскариль едва ли разделял мнение судьи относительно чести быть казненным, хотя бы одновременно с Рене, но противоречить он не решился и стал ждать, когда его призовут к ответу.

К этому-то Гаскарилю и направился президент Ренодэн по окончании допроса Рене.

Гаскариль принял президента не очень-то вежливо.

— Раз уж я осужден и вы собираетесь повесить меня, то можно было бы, кажется, оставить меня в покое! — сказал он.

— Друг мой Гаскариль! — ответил Ренодэн. — Ты страшно неблагодарен к правосудию!

— А чем это меня правосудие так облагодетельствовало? возразил воришка, — Все равно меня повесят!

— Да, но тебя могли присудить к колесованию, а это гораздо мучительнее!

— Я никого не убил, а ведь колесование…

— Так-то так, да больно у тебя репутация плоха! И вообще ты не прав, что принимаешь меня так нелюбезно! Я хочу тебе добра.

— Что такое? — спросил воришка.

Ренодэн без всякой брезгливости уселся на грязную солому, служившую ложем для скованного по рукам и ногам преступника, и спросил:

— Есть у тебя дети?

— Слава Богу, нет! — ответил Гаскариль.

— Ты женат?

— Тоже нет!

— Но, наверное, у тебя найдется человек, которым ты интересуешься?

При этом вопросе Гаскариль побледнел, покраснел и с замешательством сказал:

— Зачем вам знать это?

— Да ты только ответь!

— Ну конечно есть! Это Фаринетта, которую я увижу только один раз в жизни, да и то во время казни: наверное, она придет посмотреть, как меня будут вешать! — вздыхая, ответил взволнованный воришка.

— Ты любишь ее?

— Только одну ее я и люблю на всем свете! И меня душит бешенство при мысли, что вот я умру, а другой… Ведь ей только восемнадцать лет! Она красавица, ну а с глаз долой — из сердца вон… И когда меня повесят…

— Она помянула бы тебя добром, если бы ты оставил ей что-нибудь в наследство!

— Но у меня ничего нет!

— Ну а у Фаринетты?

— Тоже ничего, кроме голубых глаз да белых зубов! Этого еще мало!

— Для Парижа достаточно! — со злой улыбкой возразил судья.

— Да замолчите же вы наконец! — крикнул рассерженный Гаскариль. — Могли бы, кажется, дать мне умереть спокойно!

— Постой, друг мой, — спокойно перебил его судья, — ты только дослушай до конца! В самом непродолжительном времени ты умрешь. Если бы ты мог оставить своей Фаринетте кругленькую сумму в… ну, хотя бы в двести золотых экю, то она из благодарности осталась бы верна твоей памяти. А такую сумму ты мог бы заработать!

— Двести золотых экю для Фаринетты! — крикнул бедный воришка, ослепленный этой суммой. — Дорогая Фаринетта! Но что нужно сделать для этого?

— А вот я сейчас расскажу тебе это! Ты осужден, тебя повесят…

— Боюсь, что вы говорите сущую правду!

— Ну а умирают лишь один раз, и, вешают ли тебя за два преступления или за десяток, от лишнего преступления веревка не стягивает сильнее горла!

— Понимаю! Вы хотите, чтобы я принял на себя чужую вину!

— Вот именно!

— А что, собственно, я должен взвалить на себя еще?

— Убийство на Медвежьей улице.

— Так вот как? Значит, хотят спасти за мой счет мессира Рене!

— А тебе не все равно?

— Нет! Ведь за убийство колесуют, а не вешают!

— Обещаю тебе, что ты все равно будешь повешен, а вдобавок Фаринетта получит двести золотых экю!

— Бедная Фаринетта! — вздохнул воришка, который, видимо, склонялся к тому, чтобы принять предложение, но вдруг, неожиданно для президента, он. тряхнул головой и категорически заявил: — Нет, я не согласен!

— Но почему?!

— А потому что раз Фаринетта разбогатеет, она сейчас же забудет меня, ну а я буду слишком мучиться на том свете, если Фаринетта устроится с другим!

— Дурак!

— Не спорю! А только я не согласен!

— Что же ты хочешь за согласие взять на себя вину Рене?

— Чтобы меня отпустили на свободу!

— Ты хочешь невозможного! — ответил Ренодэн подумав. — Но… не падай духом, мой мальчик! Мы увидимся сегодня вечером и тогда поговорим.

С этими словами Ренодэн вышел из камеры Гаскариля и от правился к себе домой. Там он принялся за работу. Через некоторое время он взглянул на часы, затем подошел к окошку и увидал, что к его воротам как раз подъезжают носилки.

— Королева отличается точностью! — пробормотал он, отправляясь навстречу замаскированной даме, выходившей из скромных, лишенных всяких гербов и украшений носилок.

Когда Ренодэн ввел Екатерину к себе в кабинет, королева сказала:

— Ну, что?

Эти два слова ярче ряда трескучих фраз свидетельствовали о ее беспокойстве и волнении.

— Рене вынес пытку, не выронив ни слова, — ответил президент. — Беда только в том, что воришка, на которого я рассчитывал, не соглашается!

— Но почему же? Чего он хочет? — спросила королева, и взор ее, засверкавший было радостью, снова потускнел.

— Он хочет свободы, и я обещал ему, что он получит ее, ответил Ренодэн.

— Да вы с ума сошли! — крикнула королева.

— Нет, но у меня свои соображения, — ответил судья. — Надо полагать, что Рене безумно зол на палача…

— Господи, Рене не из тех, которые прощают! — заметила королева.

— И весьма возможно, что, если мы спасем Флорентийца, он непременно захочет сыграть дурную шутку с ним!

— Тем хуже для Кабоша!

— Но если Кабошу обещать, что Рене простит ему, палач согласится проделать одну штучку, которую лет пять тому назад он уже устроил с одним солдатом. У того была сильная протекция, и палач, вместо того чтобы связать петлю мертвым узлом, попросту закрепил ее неподвижной петлей. Затем, когда ему нужно было схватить преступника за плечи, чтобы собственным весом ускорить стягивание петли и удушение, Кабош ухватился за канат, которым подвязывают под мышки преступника. И так как тоненькая веревка, которую надевают на горло, была завязана не мертвой петлей, а крепким узлом, то солдат лишь испытал некоторую неприятность, но не более…

— И не умер? — : спросила королева.

— Отнюдь нет! — ответил Ренодэн. — Ночью палач снял его с петли, и солдат отделался лишь тем, что у него шея окривела!

— И вы хотите, чтобы Кабош проделал то же самое над Гаскарилем? Это опасно, потому что Жан Кабош способен выдать нас с головой королю!