Джон Биггинс - Австрийский моряк

Строго говоря, если следовать международному законодательству, нам полагалось всплыть и захватить пароходы в качестве призов, приняв предварительно меры безопасности в отношении пассажиров и команды. Фюрстнер воспротивился: по его словам, у нас есть полное право топить торговые суда без предупреждения, раз те являлись частью охраняемого конвоя. Факт, что эскорт исчез, его ничуть не смущал. В пароход побольше с дистанции четыреста метров была выпущена торпеда из аппарата правого борта, и двадцать секунд спустя мы были вознаграждены глухим гулом разрыва. Раздалось в высшей степени дисциплинированное «ура!». Фюрстнер жадно приник к перископу на минуту, потом отступил от него, очень довольный собой.

— Трусливый сброд, эти итальяшки, — заметил он. — Вы бы видели как они попрыгали в шлюпку, что буксировали за кормой! Макаронники обрезали конец и взялись за весла наверное еще до того, как торпеда попала в борт. Ну и образчик мореходного искусства, тянуть вот так шлюпку за собой! Меня удивляет как…

Договорить капитан-лейтенант не успел. А если и успел, то я конца фразы не услышал, потому как все затмили звезды, посыпавшиеся из глаз в тот миг, когда меня сбило с ног и шарахнуло через весь центральный пост. То был самый мощный взрыв, который довелось мне переживать, могучий удар, подобный столкновению двух планет. Я имел опыт залпов тридцатисантиметровых орудий линкора, а позже пережил сотни глубинных бомбардировок, но оглушительные звуки первых и вторых казались бумажными хлопушками в сравнении с жутким грохотом, обрушившимся на UB-4. Наверное, это стоило сравнить с взрывом вулкана Кракатау. У нас перехватило дух, уши заложило, а мозг превратился в студень, бултыхающийся внутри черепов, пока нас бросало внутри раскачивающейся, дергающейся субмарины. С переборок слетали приборы, свет погас и люди в ужасе заорали. Затем повисла зловещая тишина, и маленькая лодка выровнялась. Непроглядную тьму нарушали только вспышки коротких замыканий. Забулькала вода — это воздух с шипением вырывался из перебитых магистралей высокого давления. Только наш отважный электромотор гудел ровно, словно ничего не произошло.

Побитый и ошеломленный, я с трудом поднялся на ноги, весь мокрый от морской воды и машинного масла. Где-то на носу загорелся карманный фонарик. В его свете открылась сцена полного разрушения. Повсюду, из тысяч вылетевших заклепок и разошедшихся швов, внутрь корпуса с шипением врывались струйки воды. Она уже покрыла палубу, а в воздухе ощущался недобрый аромат хлора — это море добралось до аккумуляторов. Что до экипажа, то его разбросало повсюду. Люди выбирались из-под обломков и пытались встать. Жить UB-4 оставалось не больше нескольких минут.

— Где капитан? — крикнул я.

— Здесь, герр лейтенант! — послышался ответ.

Фюрстнера, с обильно кровоточащей раной на голове, извлекли из-под груды кислородных баллонов, свалившихся с ячеек на потолочной переборке.

— Быстро, готовимся покинуть корабль! — скомандовал я. — Нам немного осталось!

Я повернулся к Леманну, который снова забирался в кресло старшины погружений.

— Леманн, на поверхность. Продуть все цистерны — воздуха мы потеряли много, но быть может, плавучести еще хватить, чтобы подняться. Вы двое, лезьте в рулевую рубки и отдраивайте по моей команде люк. Потом выбирайтесь как можно скорее наружу и вытаскивайте остальных — у нас будет минута или две прежде чем лодка пойдет ко дну, и я не хочу, чтобы кто-то застрял в шахте!

— Лодка не слушается, герр лейтенант. Тяги руля глубины видимо перерезаны!

Я пробился сквозь обломки к панели с вентилями и открыл все воздушные. Трубопроводы были так сильно повреждены, что лишь малая часть воздуха попала в цистерны, но субмарина все-таки начала подниматься. Глубиномер, естественно, сломался, но пока я скидывал сапоги, готовясь плыть, то обратил внимание, что вода за смотровым иллюминатором рубки становится светлее. Члены команды стягивались в центральный пост. Они стаскивали бушлаты, готовые ринуться вверх по трапу как только мы всплывем и отдраим люк. Люди явно были напуганы, многие получили ранения, но дисциплина по-прежнему оставалась безупречной. Я снова выглянул в иллюминатор — уже почти поверхность.

— Эй, наверху, приготовиться открыть люк!

Тут глаза мои расширились при виде того как вся рулевая рубка смялась вдруг словно картонная гильза. Послышался отвратительный лязг, UB-4 содрогнулась и снова пошла вниз. Двое наверху закричали, потом воцарилась тишина. Рулевую рубку с силой рвануло из прочного корпуса. Киль чего-то, что таранило нас, проскрежетал над головами, а затем, когда лодку снова подкинуло вверх, в образовавшуюся в задней части надстройки широкую пробоину потоком хлынула зеленая вода. Она успела дойти нам почти до колен, прежде чем мы опомнились, а мощный треск и серия синих вспышек известили о том, что электрический мотор пал наконец смертью храбрых.

— Леманн! — завопил я, перекрывая шум воды. — Люк машинного отделения! Бога ради, отдрайте люк машинного отделения!

Двое парней налегли на упирающееся колесо, и люк открылся. Внутрь хлынула вода, но также и свет. Мы были на поверхности. Но явно ненадолго.

— Все наверх, живо!

Экипаж не нуждался в увещеваниях — матросы лезли по трапу так, словно на пятки им наступал сам дьявол. Вытащили Фюрстнера и других раненых. Через несколько секунд внизу оставались только я и Леманн. Вода доходила нам уже до пояса.

— Все вышли?

— Думаю да, герр лейтенант!

— Тогда идем, Леманн, медлить ни к чему. После вас.

Старшина ринулся вверх по трапу и выскочил в люк. Я изготовился следовать за ним, но что-то заставило меня помедлить и посветить фонариком вниз, в машинное отделение. Луч наткнулся на молоденького моториста. Оцепеневший от страха, тот цеплялся за поручень, а вода уже бурлила у него на уровне груди. Я пробился к нему и схватил за шиворот.

— Ну, иди же, тупой ублюдок! Давай!

В конце концов я кое-как оторвал его руки от поручня, и подобно мешку с мукой поволок к трапу. Но как только мы добрались до него, лодка начала тонуть. Я лез по ступенькам, таща за собой молодого немца, но едва мы добрались до шахты, крышка люка, открывающаяся вперед, вдруг захлопнулась. Свободной рукой я сражался с колесом замка, но впустую — оно было скользким от масла, а внутреннее пространство субмарины погрузилось в полную тьму. Я налег на крышку люка и стал толкать. Бесполезно — лодка погружалась, и давление воды запечатало люк. Через несколько секунд покрытая пеной вода дошла мне до шеи. Было как в маслобойке, до половины заполненной морской водой, дизельным топливом и хлором: невозможно ничего разглядеть, невозможно дышать, невозможно думать. Говорят, перед глазами тонущего проносится вся его жизнь. Со мной было не так — дикое смятение и рев воды, а посреди этого хаоса тихое, спокойное место и строгий, но добрый голос, удивительно похожий на голос моей няньки Ганнушки: