Густав Эмар - Степные разбойники

— О, сделайте это, сеньорита! — воскликнул он пылко. — И я, который никогда ни во что не верил, стану перед вами на колени, как перед небесным ангелом!

Молодую девушку тронула эта преданная любовь, выразившаяся у такого грубого человека, каким был разбойник, так бесхитростно и наивно, и она снова стала его уверять, что станет заботливо ухаживать за юной пленницей. Наконец обе женщины остались в хижине одни.

Между тем, точно по волшебству, из развалин, оставшихся после пожарища, выросло новое селение. В несколько часов были везде раскинуты вигвамы из бизоньих шкур, и в селении почти не осталось следов от кровавого побоища, которое происходило лишь несколько часов назад на этом самом месте. На площади был разведен костер, и пленные апачи, привязанные к столбам, поставленным специально для них, невозмутимо ждали решения своей участи.

Все обитатели селения готовились к танцу скальпа.

Толпа мужчин, статных, красивых и принарядившихся, высыпала на площадь. Лица их были покрыты черной краской. Петониста и Единорог шли впереди всех, также выкрашенные в черный цвет. За мужчинами следовала процессия женщин и детей.

Женщины стали полукругом. Музыканты начали свой оглушительный концерт, ударяя изо всех сил в барабаны и издавая пронзительные звуки на дудках, и танец начался. Он состоял в том, что женщины делали маленькие шажки, покачиваясь вправо и влево, и пели при этом визгливыми голосами, так что пение это можно было сравнить только с бешеным мяуканьем бесчисленного множества кошек.

Пленные апачи были привязаны к столбам, поставленным посреди площади.

Каждый раз, когда женщины во время танца приближались к к ним, они осыпали их оскорблениями, плевали в лицо и называли трусами, кроликами, собаками без сердца.

Апачи только улыбались на все эти оскорбления и в ответ подсчитывали потери, которые понесли от них команчи, и воинов, которых они убили. Танец продолжался непрерывно целый час, и женщины, уставшие до изнеможения, вынуждены были предаться отдыху. Тогда из толпы вышли воины и стали напротив пленных. В числе последних был один, кого Валентин желал спасти. Это был Черный Кот. Охотник решил вступиться за него и употребить все свое влияние на Единорога, чтобы сохранить жизнь этого апача Валентин вполне ясно отдавал себе отчет в том, насколько задача эта была трудновыполнима. Он имел дело с людьми, для которых месть — первый долг, и он рисковал к тому же потерять благосклонность этих людей. Но у него были серьезные причины, которые заставляли его настойчиво добиваться своей цели, и он решил не отступать ни перед чем. Валентин без дальнейших колебаний подошел к Единорогу, распоряжавшемуся приготовлениями к пытке пленных, и тихонько дотронулся до его руки.

— Брат мой — главный вождь команчей? — спросил он его. Тот молча кивнул головой.

— Хижина его, — продолжал Валентин вкрадчивым голосом, — исчезает под грудой вражеских скальпов. Их так много, потому что брат мой в сражениях опаснее молнии.

Индеец взглянул на охотника с горделивой улыбкой.

— Чего желает брат мой? — спросил он.

— Единорог так же мудр у огня совета, как неустрашим в бою. Он самый опытный и самый почтенный вождь своего племени.

— Пусть брат мой, великий бледнолицый охотник, выражается яснее, чтобы я мог понять его, — сказал индеец с оттенком нетерпения.

— Пусть брат мой выслушает меня, — ответил невозмутимо Валентин. — Несколько воинов-апачей попались к нему в плен живыми.

— Они умрут! — сказал вождь глухо.

— Зачем убивать их? Не лучше ли потребовать за них выкуп и отослать их домой, чтобы доказать апачам, что команчи — великие воины и нисколько их не боятся.

— Бледнолицые ничего не смыслят в войне. Мертвый человек более не опасен. Простить врага — значит рисковать тем, что он завтра же снимет с тебя скальп. Апачи должны умереть. Они сожгли мое селение, убили жен, детей и моих молодых воинов. Кровь требует крови. Через час они перестанут жить.

— Отлично, — сказал охотник, поняв, что настаивать на освобождении всех пленных будет бесполезно, а потому, скрепя сердце, согласился сделать уступку. — Воины должны умереть, это — закон войны, я и не противлюсь этому, но между ними есть один, из-за кого сердце мое сжимается от жалости.

— Пленные апачи принадлежат мне, — сказал Единорог.

— Несомненно, брат мой имеет право распоряжаться ими как ему угодно, и я не смею порицать его за это. Но я прошу у брата моего милости.

Вождь едва заметно сдвинул брови.

Валентин продолжал, точно не замечая неудовольствия команча.

— У меня важные причины желать спасти этого человека, — сказал он.

— Мой брат — бледнолицый. У бледнолицых языки золоченые, они умеют найти слова, которые выражают их мысли. Брату моему известно, что я ни в чем не могу ему отказать. Кто тот воин, которого он желает спасти?

— Обещает ли брат мой, что тот, кого я назову, кто бы он ни был, не погибнет?

Вождь команчей с минуту молчал и пристально смотрел на охотника. Тот, в свою очередь, внимательно наблюдал за индейцем.

— Единорог — мой друг, — продолжал Валентин. — У меня есть совершенно новое ружье. Если брат мой желает, я отдам ему его.

При этом предложении легкая улыбка озарила лицо вождя.

— Хорошо! Я принимаю ружье, — сказал он. — Это отличное оружие для воина. Я даю слово исполнить просьбу моего брата. Кто тот воин, которого он желает спасти?

— Черный Кот.

— О-о-а! Я так и думал. Впрочем, не все ли мне равно. Брат мой может быть спокоен, Черный Кот будет спасен.

— Благодарю брата моего, — сказал Валентин сердечно.

— Я вижу, что у него честное сердце — он великий воин.

И, пожав почтительно руку вождя, Валентин, облегченно вздохнув, снова занял свое прежнее место.

ГЛАВА XXV. Пытка

Апачи, стоя привязанными к столбам, у которых их были пытать, наблюдали за страшными приготовлениями к лютой казни совершенно спокойно. Ни один мускул не дрогнул на их бесстрастных лицах. Их безмятежное спокойствие было настолько велико, по крайней мере с виду, что можно было предположить, что они готовятся быть лишь зрителями той страшной трагедии, в которой они, на самом деле, должны были исполнить ужасную роль.

Когда Валентин отошел от Единорога, тот отдал приказание немедленно приступить к пыткам. Но тотчас же, сделав вид, будто он что-то вспомнил, он обратился к воинам и, указывая на Черного Кота, сказал:

— Сыны мои, этот человек — вождь, и поэтому он имеет право на смерть исключительную, в которой он мог бы показать присутствующим, насколько он способен твердо и смело выносить страдания. Отправьте его в благословенные луга так, чтобы воины его племени, которых он встретит в будущей жизни, могли устроить ему встречу, достойную его. Завтра старики и вожди соберутся у огня совета, чтобы изобрести пытку, которая удовлетворила бы его. Отвяжите его от столба.