Лоуренс Шуновер - Блеск клинка

— Чертов выскочка! — фыркнул сэр Джон.

Изамбар прочитал второе письмо Хью. Это была формальная записка с благодарностью и сдержанным обещанием внимательно рассмотреть кандидатуру. Но письмо содержало собственноручную приписку Кера, написанную быстрым небрежным почерком:

«Я хорошо помню оружейного мастера. Если его сын так же надежен, как его сталь, он будет здесь желанным гостем. Умоляю оружейника сделать мне другой шлем. Мой собственный остался на Востоке. У меня нет времени объяснить вам, как это произошло. Курьеру дано указание заплатить вперед».

— Я счел возможным вернуть деньги с тем же курьером, — сказал Изамбар. — Я знал, что вы не смогли повторить маленький шлем.

— Это верно, — ответил Хью. — Конечно, я могу сделать ему неплохой шлем из обычной стали.

— Я предполагал, что вы скажете это, — произнес Изамбар. Он отсчитал несколько золотых монет. — На самом деле я сообщил министру финансов, что вы это сделаете, и оставил несколько монет в качестве платы. Надеюсь, этого достаточно.

Хью взглянул на маленький золотой столбик.

— Абдул сделает ему еще и саблю, — сказал он. — Вы взяли слишком много, Отче.

— У меня нет привычки торговаться, — отозвался Изамбар с лукавыми искорками в глазах, — и я не хочу, чтобы министр подумал, будто у оружейного мастера дешевая сталь. Ведь он сравнил ее с Пьером, вы заметили?

Глава 15

Карл, король Франции, был седьмым, носившим это имя. Но порядковый номер упоминался лишь когда король возводился на престол или умирал. Простые люди и летописцы обычно отличали одного Карла от другого с помощью одного-двух определяющих слов: например, были Карл Великий и Карл Плешивый; были Карл Толстый, Карл Простоватый и Карл Справедливый. Но никто, даже самые хитроумные из друзей, не мог придумать словечко, чтобы определить бесцветную личность седьмого Карла, поэтому он приобрел имя, свидетельствовавшее о талантах его министров — его уже при жизни называли Карлом с Хорошими Слугами.

Многие из его ближайших советников были людьми низкого происхождения, и среди них Жак Кер сиял как светоч расчетливости, честности, храбрости и оригинальности. Кер приобрел на службе у короля огромную, безмерную власть. Его единственным тщеславным увлечением в мире, где любили все выставлять напоказ, была страсть к строительству.

Величественные дворцы, которые он воздвиг для собственного удовольствия, соперничали в роскоши с королевскими дворцами, а по изысканности превосходили их. Кер обычно приказывал высечь на камне изящных балконов и на высоких стенах больших залов девиз, который был частью его герба: «Смелость города берет».[12] Он твердо верил в свой девиз: вся его жизнь служила доказательством этого; и если игра слов с его именем и казалась бравадой, она была ею в меньшей степени, чем немыслимое хвастовство, которое проявлялось на гербах и портило каменные портики замков большинства его современников.

Его дом в Монпелье был менее роскошным, чем некоторые другие резиденции, но Кер любил его. Его излюбленной комнатой была библиотека, увешанная большими генуэзскими картами всех известных морей — его корабли побывали всюду — и подробными картами Франции и Европы. Каждый порт, в котором Кер имел посредника, был обозначен красным сердечком. Так же был помечен каждый город во Франции, где у него был свой представитель. Карты были испещрены сотнями сердечек, от Парижа до Трапезунда[13] и от Атлантического океана до Гнилого моря.[14]

С легкого балкона библиотеки Кер мог видеть справа и слева далекие горы. Это были Пиренеи и Альпы, которые одновременно защищали и ограничивали растущее могущество Франции. Вокруг него расстилались плодородные равнины Лангедока и город Монпелье, который благодаря процветанию самого Кера становился богаче с каждым годом. Под ним лежал порт, у причалов разгружались его суда, доставившие драгоценный груз из Леванта; а за рекой простиралась безупречная синева Средиземного моря.

Король Карл находился в Аррасе, самом северном городе королевства, где ждал английских делегатов. Жак Кер находился в Монпелье, самой южной части Франции. Министр нервничал из-за медлительности Тальбота с доставкой аккредитива.

Его агенты сообщали о продвижении кавалькады. Они были в Париже на Богоявление, в Бурже во время обряда очищения, в Монпансье в день Святого Матфея и достигли Монпелье как раз перед тем как все оливковые деревья покрылись белыми цветами, что обещало еще один плодородный год в Лангедоке.

Кер имел рощу низкорослых деревьев и поощрял их выращивание, потому что они приносили богатство Франции. Однажды вечером он гулял среди оливковых деревьев. Меховую шапку он держал в руках, свежий весенний бриз с моря развевал длинные полы его шерстяной мантии и ерошил волосы, которые были коротко подстрижены, как в древнем Риме. Слуга доложил о прибытии лорда Стрейнжа и его спутника.

— Наконец-то, — произнес Кер. — Проводи их сюда.

Слуга провел двух молодых людей из богато обставленной приемной в оливковую рощу. Они увидели, как казначей Франции встал на цыпочки, протянул руку и сорвал небольшую ветку, всю усыпанную цветами. Он вовсе не выглядел коварным и злым.

— Добро пожаловать во Францию, — сердечно произнес Кер. — Я жду вас уже несколько дней.

Уильям ответил холодно:

— Я двигался так быстро, как мог. Мой дядя, граф счел необходимым дать мне свиту.

— Вы все — мои гости, — сказал Кер. — Для меня высокая честь — принимать родственника самого доблестного противника Франции. Мой дом невелик, но он несомненно сможет вместить вас и ваших офицеров. Ваших людей я размещу в городе и оплачу их постой. — Он взглянул на ветку, которую сорвал, и протянул ее Уильяму.

— Посмотрите, — сказал он, — по-моему, это первые оливковые цветы сезона. Примите эту ветвь, лорд Стрейнж, и пусть она будет символом мира между нашими странами.

В Англии начинался раскол знати, причем две партии избрали своими символами красные и белые цветы; первая гибельная гражданская Война Алой и Белой роз вот-вот должна была начаться, чтобы истребить самых знатных людей королевства и ослабить страну, которая смогла оправиться лишь через поколение. Уильям не был готов к изящному жесту.

— Господин министр, — запинаясь, произнес он, — я привез вам документ. Мой желчный дядя полагал, что я должен швырнуть его вам в лицо, но ваша любезность столь велика, что я едва удерживаюсь, чтобы не вручить вам его на коленях, — и он с низким поклоном протянул письмо.