Альберто Васкес-Фигероа - Харагуа

Несколько дней спустя Кортес обсуждал этот разговор с адмиралом в таверне «Четыре ветра». Алонсо де Охеда внимательно слушал, время от времени кивая.

— Ну что ж, могу его понять, — сказал он. — Мне самому эти твари изрядно досаждали в сельве Венесуэлы. Уж лучше насмерть биться с любыми дикарями, чем каждую ночь вести непрестанную войну с мириадами москитов. Прямо-таки чувствуешь, как вместе с кровью они высасывают из тебя разум, и ты потихоньку сходишь с ума.

— Но ведь можно найти на них управу? — недоверчиво спросил Бальбоа.

— И что вы предлагаете? Спать одетым, умирая от невыносимой жары, и задыхаться, накрывая тряпкой лицо? И потом, даже это не помогает: они проникнут под любую одежду, под любые покровы. Индейцев они почему-то не так донимают, но вот наша кожа и кровь для них — настоящий деликатес. Они и впрямь способны превратить жизнь в ад, точно вам говорю.

— Здесь тоже есть комары, — заметил Писарро. — И их ничуть не меньше.

— Это не те комары, что водятся на Твердой Земле, — пояснил Охеда. — Уж не знаю, почему, но я согласен с адмиралом: худшей пытки и не придумаешь. Кстати, как он сейчас выглядит? — обратился он к Кортесу.

— Кто, адмирал? — переспросил тот. — Совершенно опустошенным. Правда, я не знал его раньше, а потому не могу судить, насколько он изменился, но могу сказать, что этот корабль уже спустил грот и бизань и готов вот-вот бросить якорь.

— Пожалуй, не мешало бы мне его навестить, — пробормотал Охеда. — Мы много плавали вместе, и хотя мне так и не удалось растопить его ледяной панцирь, я всей душой им восхищаюсь.

— Не сомневаюсь, он был бы рад, если бы вы его навестили, — заметил Кортес. — Он сейчас так нуждается в друзьях.

— Не думаю, что он в ком-то нуждается, — ответил тот. — И сомневаюсь, что он будет так уж рад меня видеть. Я для него — что-то вроде зеркала, в котором он видит собственное отражение. Мы с ним — два неудачника, которые всего лишь пару лет назад бороздили моря, ощущая себя хозяевами мира. Мы стремились к недостижимым высотам, а в итоге оказались у разбитого корыта.

— Вы еще добьетесь всего, чего хотели! — убежденно заявил Писарро. — Дайте только срок.

— Сомневаюсь.

Алонсо де Охеда продолжал сомневаться до того самого дня, когда в таверну вошла истощенная женщина, больше похожая на оживший скелет. Она окинула присутствующих тревожным взглядом, присела у стола и усталым жестом попросила Писарро принести стакан лимонада. При этом она не переставала наблюдать за Охедой, строчащего пером по бумаге, и внимательно следила за каждым его движением. Наконец, она заговорила глухим низким голосом, идущим, казалось, из-под земли:

— Простите мою дерзость, кабальеро, но что сподвигло вас к написанию мемуаров?

— Я действительно пишу мемуары, — удивился Охеда. — Как вы догадались?

— Интуиция, — спокойно ответила она. — Ваша рука движется совсем не так, как если бы вы писали любовное письмо или деловые бумаги; время от времени она замирает, словно извлекая что-то из глубин памяти.

— Поздравляю! Несомненно, вы и в самом деле весьма проницательны.

— Таково мое ремесло, — ответил ходячий скелет, умеющий, казалось, читать мысли людей по их жестам. Позвольте представиться: Гертрудис Аведаньо, только что прибыла на этот остров.

— Гертрудис Аведаньо? — оживился Охеда. — Та самая знаменитая Гертрудис Аведаньо из Авилы?

— Да, та самая.

— И что вы делаете так далеко от Кастилии?

— Ищу новые горизонты. Однажды мне приснилось, что я пересекла море и оказалась там, где можно увидеть, как настоящее становится будущим, и вот я здесь.

— Странный повод для такого долгого путешествия.

— Возможно, кому-то это покажется странным, да и я сама не могу этого объяснить, — она улыбнулась жутковатой улыбкой, больше похожей на гримасу. — Однако я знаю: если я вижу подобные сны, то должна сделать их явью. Так вы позволите мне поближе рассмотреть ваши руки?

— Предупреждаю сразу, мне нечем вам заплатить, — ответил Охеда. — У меня нет даже ломаного гроша за душой. И к сожалению, в ближайшее время вряд ли что-то изменится.

— Я пересекла океан вовсе не для того, чтобы разбогатеть, — совершенно спокойно ответила женщина. — Я уже и так достаточно богата. Нет, моя мечта иного рода. Так вы позволите взглянуть?

Женщина встала и подошла к столу Охеды, а он растерянно взглянул на Писарро, словно прося у него совета, однако тот лишь скептически передернул плечами. В конце концов Охеда все же решился и протянул ей обе ладони.

Гертрудис Авенданьо, неугомонная уроженка Авилы, добившаяся международной известности как самая блистательная хиромантка своего времени, в чьей приемной терпеливо дожидались своей очереди знатнейшие аристократы и даже принцы, чтобы получить ответы на самые бредовые вопросы, в эту минуту казалась совершенно отстраненной, словно окружающий мир перестал для нее существовать — кроме этих двух рук. Наконец, послюнив палец, она попыталась оттереть чернильные пятна с ладоней Охеды, а потом вдруг застыла, как камень.

Охеда растерянно посмотрел на нее, затем покосился в сторону Писарро, сохраняющего благоговейное молчание. Если бы в эту минуту в таверну вошел посторонний, он был бы совершенно сбит с толку этой картиной.

Под конец женщина-скелет прикрыла глаза, словно погрузившись в транс.

— Ну, так что же? — нетерпеливо спросил Охеда. — Что вы видите?

— Кровь, — сурово ответила она. — Слишком много крови и слишком много горя без всякой причины. Кровь, пролитая без злобы, без ненависти, без каких-либо амбиций. Просто ничего не понимаю.

— Это все в прошлом, — прошептал Охеда. — Я и сам знаю, что пролил много крови совершенно напрасно, но больше не хочу этого делать. Что еще вы видите?

— Много чего, — она посмотрела ему в глаза, словно желая заглянуть в самые глубины души. — Вы действительно хотите знать правду? — твердо спросила она. — Настоящую правду, без прикрас?

— Полагаю, вы не для того проделали столь долгий путь, чтобы лгать, а я здесь не для того, чтобы выслушивать ложь.

— Ну что ж, — кивнула она. — Воля ваша. Но должна предупредить: правда порой пугает.

— Единственное, что меня всегда пугало — это ложь.

Гертрудис Авенданьо вновь ненадолго замолчала, после чего повернулась к неподвижному и ошарашенному Писарро.

— Вы не могли бы оставить нас наедине? — попросила она. — То, что я хочу сказать, должен слышать лишь он один.

Писарро красноречиво хмыкнул, давая понять, насколько он в восторге от этого предложения, и, в последний раз покосившись в сторону друга, словно испрашивая у него разрешения остаться, развернулся и пошел прочь, бормоча себе под нос ругательства.