Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 1

Услышав приказ, придворные с поклоном расступились, давая проход родственнику всемогущего министра, который в ту пору правил Францией.

Господин де Стенвиль оглянулся вокруг, как бы давая понять, что пришел по секретному делу. Мария-Антуанетта догадалась, что губернатор хочет что-то сообщить наедине, но еще до того, как она сделала знак оставить ее одну, все придворные удалились.

— Ваше высочество, депеша из Версаля, — вполголоса доложил де Стенвиль, протягивая дофине письмо, которое он прятал в своей украшенной вышивкой шляпе.

Дофина взяла его и прочла на конверте: «Господину барону де Стенвилю, губернатору Страсбурга».

— Письмо не мне, а вам, сударь, — сказала она. — Распечатайте и, если там есть нечто, что может быть интересно мне, прочтите.

— Письмо действительно адресовано мне, ваше высочество, но видите, здесь в углу есть значок, о котором мы договорились с моим братом господином де Шуазелем и который означает, что письмо предназначено лично вашему высочеству.

— А, действительно, есть крестик, я его не заметила. Давайте.

Дофина вскрыла письмо и прочла:

«Решено представить г-жу Дюбарри ко двору, если она отыщет „крестную“[54]. Мы все-таки надеемся, что таковую ей найти не удастся. Но наивернейшим средством предотвратить оное представление было бы скорейшее прибытие ее королевского высочества дофины. Как только ее королевское высочество окажется в Версале, никто не осмелится предлагать столь чудовищную непристойность».

— Прекрасно, — бросила дофина, не только не выказав ни малейшего волнения, но даже сделав вид, будто прочитанное не вызвало у нее никакого интереса.

— Проводить ваше высочество на отдых? — нерешительно осведомилась Андреа.

— Нет, благодарю вас, мадемуазель, — поблагодарила эрцгерцогиня. — На воздухе мне стало лучше. Видите, ко мне вернулись силы, и я вполне хорошо себя чувствую.

Она отпустила руку графини и пошла уверенным, быстрым шагом, словно с нею ничего не произошло.

— Лошадей! — приказала она. — Я уезжаю.

Г-н де Роган удивленно взглянул на г-на де Стенвиля, словно спрашивая у него объяснения этой внезапной перемены.

— Дофина выражает нетерпение, — шепнул на ухо кардиналу губернатор. Эту ложь он ввернул с таким искусством, что де Роган отнес ее на счет болтливости губернатора и вполне удовлетворился. Андреа же, приученная отцом уважать любые капризы коронованных особ, тем не менее была поражена странной непоследовательностью Марии-Антуанетты, которая повернулась к ней и, улыбаясь с необыкновенной благосклонностью, промолвила:

— Благодарю вас, мадемуазель. Я безмерно тронута вашим гостеприимством, — и тут же обратилась к барону. — Знайте, сударь: выезжая из Вены, я дала обет, что облагодетельствую первого француза, которого встречу после того, как пересеку границу Франции. Этот француз — ваш сын. Но он не сможет сказать, что я ограничилась лишь этим и что мадемуазель… Как зовут вашу дочь, сударь?

— Андреа, ваше высочество.

— И что мадемуазель Андреа была забыта.

— О ваше высочество!.. — пролепетала Андреа.

— Я намерена назначить ее фрейлиной. Не правда ли, сударь, мы вправе надеяться на вас? — спросила дофина у Таверне.

— Ваше высочество, — воскликнул барон, которому при этих словах показалось, что исполняются все его мечты, — на сей счет мы ничуть не беспокоимся: наша родовитость превышает наше богатство… и тем не менее… столь высокое счастье…

— Вы заслужили его… Брат будет, служа в армии, защищать короля, сестра — служить дофине, отец — наставлять сына в верности, а дочь в добродетели. У меня будут достойные слуги, сударь, не так ли? — обратилась Мария-Антуанетта к Филиппу, который только и смог, что преклонить колени; от волнения он был не в силах вымолвить ни слова.

— Но… — пробормотал барон, который первым вновь обрел способность рассуждать.

— Да, я понимаю, вам необходимо собраться, — не дала ему закончить дофина.

— Да, да, ваше высочество, — подтвердил Таверне.

— Что ж, я дам вам время, но только сборы не должны быть слишком долгими.

Андреа и Филипп грустно улыбнулись, улыбка же барона была исполнена горечи, но дофина остановила их на этом слишком тягостном для самолюбия семейства Таверне пути.

— Но я не сомневаюсь в этом, судя по вашему желанию угодить мне. Впрочем, постойте. Я оставлю здесь одну карету, и в ней вы нагоните меня. Господин губернатор, мне нужна ваша помощь.

Подошел губернатор.

— Я оставлю карету господину де Таверне, чтобы он мог вместе с мадемуазель Андреа приехать в Париж, — сказала дофина. — Назначьте кого-нибудь сопровождать эту карету и скажите, чтобы к ней относились так, будто это моя.

— Сию минуту, ваше высочество, — ответствовал барон де Стенвиль. — Господин де Босир, подойдите сюда.

Молодой человек лет двадцати пяти с живым и сметливым взглядом вышел из рядов эскорта и уверенным шагом приблизился к губернатору, держа в руке шляпу.

— Возьмите карету для господина де Таверне, будете ее сопровождать, — приказал г-н де Стенвиль.

— Постарайтесь, чтобы они поскорей присоединились к нам, — сказала дофина. — Разрешаю вам, если это окажется необходимо, в два раза чаще менять лошадей.

Барон и дети его рассыпались в благодарностях.

— Надеюсь, сударь, столь внезапный отъезд не причинит вам больших неудобств? — спросила дофина.

— Мы всегда к услугам вашего высочества, — ответил барон.

— Прощайте! Прощайте! — с улыбкой промолвила дофина. — По каретам, господа! Господин Филипп, в седло!

Филипп поцеловал руку отцу, обнял сестру и вскочил на коня.

Через пятнадцать минут кавалькада унеслась, словно вчерашняя туча, и подъезд, ведущий к дому Таверне, опять стал безлюден, если не считать бледного юноши, который уныло сидел у ворот на тумбе и жадным взглядом следил за последними клубами пыли, что взвили на дороге копыта скачущих коней.

Этим юношей был Жильбер.

А в это время барон и Андреа, оставшись одни, все никак не могли обрести дар речи.

Да, гостиная дома де Таверне являла собой весьма необычную картину.

Андреа, стиснув руки, размышляла о чреде странных, неожиданных и небывалых событий, ворвавшихся в ее доселе спокойную жизнь, и, похоже, предавалась мечтам.

Барон стоял, нахмурив седые мохнатые брови, и трепал свое жабо.

Николь, прислонясь к двери, взирала на хозяев.

Ла Бри, держа руки по швам и приоткрыв рот, пялился на Николь.

Барон первым пришел в себя.

— Мерзавец! — закричал он на Ла Бри. — Ты торчишь тут столбом, а дворянин, королевский офицер ждет на улице!