Стенли Уаймэн - Красная кокарда

— Но кто вы такой? — повелительно спросил вновь прибывший.

Он был высок, сухощав и с неприятным выражением лица и подозрительных глаз.

— Я виконт де Со, — отвечал я.

— Э! — односложно отозвался он. — Каким же образом вы попали в конюшню?

— Я сделался жертвой грабежа, — пробормотал я.

— Грабежа? — переспросил он с усмешкой. — В нашей общине нет грабителей, сударь!

— И тем не менее, меня ограбили, — повторил я.

Вместо ответа он вдруг запустил без церемоний руку в мои карманы и вынул оттуда кошелек. Он высоко поднял его, чтобы все могли его видеть.

— Ограбили? — насмешливо сказал он. — Не думаю!

Я с удивлением узнал свой кошелек. Потом, механически опустив свою руку в карман, я вынул оттуда одну вещь за другой. Он был прав — грабежа не было. Табакерка, платок, часы, нож, маленькое зеркало, записная книжка — все это было цело.

— Теперь я припоминаю, — неожиданно вмешалась хозяйка. — В доме осталась еще пара седельных мешков, которые должны принадлежать этому господину.

— Да, это мои мешки, — вскричал я. — А где же дамы, которые были со мной?

— Они уехали часа три тому назад, — отвечала хозяйка, с изумлением глядя на меня. — Я готова была поклясться, что и вы уехали вместе с ними. Но едва рассветало, было еще темно, и я, вероятно, ошиблась.

Я вспомнил все, что произошло, и страшная мысль, словно кинжал ударила меня в сердце. Я быстро сунул руку во внутренний карман и вывернул его: он был пуст! Командировка, служившая мне охраной, исчезла!

Я испустил вопль ярости и окинул всех диким взглядом.

— В чем дело? — спросил сухощавый, встречаясь со мной глазами.

— Мои бумаги исчезли! — кричал я, скрежеща зубами.

Мне теперь все стало ясно. У меня украли мои бумаги!

— В самом деле? — недоверчиво сказал он. — Это надо еще доказать.

Я снова вывернул карман.

— Я вижу, что их здесь нет, — в том же тоне отвечал он. — Но ведь вопрос в том, были ли они вообще здесь?

— Говорят же вам, что их у меня украли! — в бешенстве закричал я.

— А я говорю, что это надо еще доказать, — твердил он свое. — Пока вы этого не докажете, я не выпущу вас отсюда. Вот и все.

— Кто вы такой? — с негодованием заговорил я. — Позвольте узнать по какому праву вы спрашиваете у меня бумаги?

— Я председатель здешнего комитета.

— Стало быть, вы предполагаете, что я сам связал себе руки и сам старался задушить себя под этим сеном? И это я сделал нарочно, по вашему мнению, чтобы проскочить через вашу жалкую деревушку?

— Я ничего не предполагаю, — холодно ответил он. — Но здесь пролегает дорога в Турин, где, как говорят, граф д'Артуа собирает недовольных, и дорога в Ним, где красной кокардой прикрываются разные бездельники. Без бумаг здесь никто не может пройти.

— Что же намерены делать со мной? — спросил я, видя, что окружавшее нас мужичье считает его, по крайней мере, Соломоном.

— Я задержу вас, пока вы не достанете бумаг.

— Но это не так-то легко сделать. Кто может меня тут знать?

Он пожал плечами.

— Вы не сможете уехать отсюда без бумаг. Вот и все, — упрямо повторил он.

Напрасно я старался растолковать ему все, что случилось. Напрасно я уверял, что знаю, кто украл мои бумаги. Последнее заявление только ухудшило дело.

— Вот как! — ехидно заметил он. — Кто же это такой?

— Мошенник Фроман! Фроман из Нима!

— Его нет в нашей округе.

— Я видел его вчера сам!

— Это осложняет положение, — заметил председатель комитета, — и теперь-то мы уж ни в коем случае не можем отпустить вас.

Мороз пробежал по моей коже, и я направился в грязную гостиницу. Усевшись у очага, чтобы обдумать свое положение, я обнаружил, что меня караулят два парня. Не говоря ни слова, я вышел вновь во двор и стал с отчаянием глядеть на дорогу — тотчас же подле меня, словно по волшебству, выросли двое других. Словом, куда бы я ни повернулся, сейчас же около меня кто-нибудь оказывался. Сделай я лишних пару шагов, я моментально был бы схвачен и грубо водворен на место.

Все это накаляло мое раздражение. Временами мне казалось, что я схожу с ума. Высмеянный маркизой де Сент-Алэ и ограбленный Фроманом, который, вероятно, занял мое место и катил теперь спокойно с моей командировкой в кармане, я часами ходил взад и вперед по дороге, испытывая лихорадку от злобы и огорчения и проклиная по очереди неблагодарность маркизы, собственную беспечность, глупость этих мужланов, а больше всего беспомощность, на которую я был осужден.

Прошло еще дня два-три. То подмораживало, то наступала оттепель, дурная погода чередовалась с хорошей, а я все еще был арестантом в этой жалкой деревушке. Грязная гостиница, где я обретался, грязная дорога, шедшая около нее, ряд низеньких хибарок, называемых деревней — все это смертельно надоело мне.

Куда бы я ни пошел, это дурачье следило за каждым моим шагом, словно это доставляло им громадное удовольствие.

Свою лошадь я оставил в Мило, где хозяин вызвался доставить ее через два дня в Ганж. Я ждал ее ежеминутно, и вся моя надежда заключалась в том, что проводник лошади удостоверит мою личность — ведь в Мило человек пятьдесят видели мою командировку или, по крайней мере, слышали, как ее читали. Но лошади, как нарочно, не было и не было. Не было и никого из Мило.

Я начинал падать духом. Снестись с Кагором было весьма затруднительно, а в Ним, где могли удостоверить мою личность, меня не отпустит этот нелепый комитет. Все мои просьбы об этом были напрасны.

— Нет, нет, — отвечал председатель, едва я успел заикнуться об этом. — Скоро, вероятно, появится кто-нибудь, кто может признать вас, а пока запаситесь терпением.

— Господина виконта, конечно, знают многие, — твердила хозяйка гостиницы.

— Конечно, конечно, — вторила ей толпа, с большим удовольствием взирая на меня, как на нечто, составляющее предмет их славы.

Глупая снисходительность приводила меня в бешенство, но что толку было в этом?

— В конце концов, ведь вам здесь очень недурно, — говорил кто-нибудь из членов комитета, пожимая плечами. — Очень, очень недурно.

— Гораздо лучше, чем под сеном, — неизменно подавал реплику человек, проколовший мне ногу вилами.

За этой шуткой обычно следовал взрыв смеха и новое увещание «запастись терпением». После этого комитет откланивался. Иногда, впрочем, беседы в кухне принимали более серьезный оборот. Сначала один, потом другой начинали припоминать рассказы, в которых кровь лилась рекой и совершались всякие ужасы, а мужчины и женщины в горе мужественно встречали самое худшее, что только могли придумать короли.

— И после этого вы думаете, что нам нет ни до чего дела? — обыкновенно спрашивал меня рассказчик с разгоревшимися глазами. — Неужели вы думаете, что теперь, когда после стольких лет власть в наших руках, а наши мучители бегут, неужели вы думаете, что мы будем спокойно смотреть, как они опять примутся за то же? Где теперь все эти епископы и военачальники? Где земли, которые они украли у нас? Где десятины, которые они кровавыми наказаниями брали с нас? Все это отнято у них! И после этого вы думаете, что на нас опять наложат прежнее иго? Нет, этого не будет!